Вы здесь: Главная » Сценарии мероприятий помоги себе сам

Сценарии мероприятий помоги себе сам


Несколько лет назад, когда Виктор Викторович отошел от дел литературных, я, не понимая осознанности принятого им решения, начала собирать материал «для новой книги». Не раз говорил В. В., что хотел бы написать большую книгу о своей семье, о том, как в жизни было «на самом деле».
«Увидит, — размышляла я, — какие уникальные документы в письменном столе, глядишь, и решится их озвучить, расскажет — как помнит и что осталось невысказанным»…
Чаще всего в своих воспоминаниях Виктор Конецкий уходил в блокадную зиму 1942 года. Переживания этого страшного времени, как я думаю, стали основными в его жизни, и ничто из увиденного и пережитого в многотрудной его жизни не могло сравниться с тем опытом по серьезности эмоционального и нравственного потрясения.
Это его читатели получили мифы и рифы, а в жизни память возвращала его не в Маврикий и Сардинию…

Тяжелая болезнь брата, смерть — на глазах 12-летнего мальчишки — любимых тетушек, материнское одиночество и самопожертвование, Никольский собор, в котором молились холодным зимним утром, и бабушкина могилка на Смоленском кладбище, куда мать вела потом, — это было началом и концом почти всех наших бесед последних лет… Не было в этих разговорах почти никакой конкретики, больше эмоций…

С архивного поиска сведений об этих людях — матери и отце, тетушках и дядях и начала я свою работу.

Чем больше, работая в архивах, библиотеках и музеях, узнавала я о них и тех временах, тем важнее эта работа становилась для меня лично. И я уже не думала, что «собираю материал для новой книги».

Читая скупые архивные справки, листая материалы допросов, письма, рассматривая старые фотографии, вспоминала строки Арсения Тарковского, которые, как мне казалось, давно забыла:

Моя работа была крайне значима для Виктора Викторовича — собранные документы и большинство фактов о судьбе его родных были ему ранее не известны.
Стало необходимо сохранить на бумаге имена дорогих и мне людей. Изложить историю обычной питерской семьи, которая, как все семейные истории, на самом деле необычна.
А рассказав о семье Конецких, о тех временах, рассказать и о Викторе Викторовиче  — неотделимой частице семьи.
Эта рукопись — последнее, что успел прочитать Виктор Викторович. И я печатаю ее без существенных изменений.
У меня нет литературных способностей и, может быть, именно это обстоятельство позволило мне не «писать книгу», а идти след в след за документом, который скажет точнее меня.
Рукопись, подготовленная к публикации по просьбе издательства в короткий — после ухода Виктора Викторовича — срок, не претендует на полноту освещения его биографии, но, как я надеюсь, дает верный ориентир на ее изучение.
Безусловно, работа по сбору материалов к биографии Виктора Конецкого продолжается. 

В 1383 году на месте нынешнего города Тихвина явилась чудотворная икона Божьей Матери. На месте ее явления была сооружена деревянная церковь, возле которой быстро вырос поселок. К концу XIX века в Тихвине насчитывалось 80 церквей (деревянных и каменных) и три монастыря.

В этом благословенном месте и родился в 1830 году Дмитрий Иванович Конецкий, старейший из рода Конецких, о котором мы имеем сведения. Доподлинно известно, что был он из тихвинских мещан.

Дмитрий Иванович служил бухгалтером на железной дороге (по другим сведениям — конторщиком в типографии).

Женился он поздно, в 46 лет, и брак, давший пятерых детей, можно было бы назвать счастливым. Но Дмитрий Иванович тяжело болел, последние 16 лет своей жизни был парализован.

Семья жила на заработки его старших дочерей — артисток Императорского театра.

Умер Д. И. Конецкий 11 августа 1908 года в возрасте 78 лет и похоронен был на пособие, которое дочерям было выплачено по месту их службы.

Похоронен Дмитрий Иванович Конецкий на Волковском кладбище.

Старинная семейная икона Тихвинской Божьей Матери, которая долго хранилась в семье Конецкого, была подарена его вдовой Никольскому собору в тридцатые годы прошлого столетия.

День Тихвинской Божьей Матери всегда почитался в доме Конецких семейным праздником.

Жена Д. И. Конецкого — Мария Павловна, урожденная Базунова, родилась 26 июля 1859 года. 

Маша была сиротой и воспитывалась в семье своих крестных родителей. Сразу же после окончания гимназии, в 16 лет, она была выдана замуж.

Мария Павловна «была женщина строгая и крутого, этакого адмиральского нрава. Ее в семействе не только слушались беспрекословно, но и побаивались трепетно»… — так написал о ней, по рассказам родных, Виктор Конецкий.

Супружество было омрачено тяжелой болезнью мужа; дочери, отличные и по характеру, и по темпераменту, требовали большого внимания и терпения; расходы семьи диктовали необходимость подрабатывать шитьем.

Что было радостного в ее небогатой событиями жизни? Может быть, поездка со старшей дочерью в Париж, редкие красивые наряды, которые она очень любила, театральные впечатления, которыми не была обделена…

Мария Павловна дожила до той поры, когда можно было радоваться внукам — их было пятеро… По счастью, она не увидела всей дальнейшей трагедии семьи — аресты зятьев, гибель дочерей в блокаду, одиночество младшей, любимой дочери… 

Умерла Мария Павловна Конецкая 30 июля 1933 года. Похоронена на Смоленском православном кладбище. По правую сторону от ее могилы надгробная плита. На ней можно прочитать: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.  В сем месте погребено тело рабы Божией жены парикмахера Импер. Театра  Варвары Ивановны  Кондратенко  Скончалась 17 мая 1872 года  на 35 году от роду. От детей». (Не является ли эта могила захоронением ее крестной матери? Вероятно, это так. Иначе как объяснить тот факт, что она погребена рядом с абсолютно чужим человеком в одной ограде? Да и дата смерти Варвары Ивановны в этом случае вполне может объяснить ранний брак Марии Павловны). По левую сторону — захоронение младенца (надгробье не сохранилось), здесь упокоен ее умерший в младенчестве сын…

Доподлинно известно, что Мария Павловна Базунова принадлежала к известной в Петербурге семье книгоиздателей Базуновых.

Сведения об этой некогда большой и интересной семье имеются в разных источниках. Но недаром С. Н. Белов, один из исследователей книгоиздательской деятельности Базуновых, писал, что «Базуновы — одна из самых странных и загадочных фамилий в истории русского книготоргового и книгоиздательского дела» (1)  

Действительно, ни один из известных печатных источников не содержит сведений о всех представителях этой семьи, занимавшихся книжным делом, не раскрывает со всей полнотой незаурядную их деятельность и практически умалчивает о дальнейшей судьбе семьи после разорения А. Ф. Базунова — последнего известного книгоиздателя из этого рода.

Книжная торговля Базуновых существовала с 1810 года. Начало торговому делу положил Василий Иванович Базунов в Москве, продолжили дело его сыновья — Иван Васильевич, помогавший отцу с 15 лет, в Москве, Олег Васильевич и Федор Васильевич в Петербурге, дело также продолжил внук В. И. Базунова — Александр Федорович.

Безусловно, что последний из известных нам Базуновых — Александр Федорович — оставил самый заметный след в истории петербургской книготорговли.

Александр Федорович начинал приказчиком в книжном магазине А. Ф. Смирдина, а затем, в 1850 году, унаследовав дело отца, открыл на Невском проспекте, 25 (в доме Ольхиной), свою книготорговлю.

«Между фирмами петербургской книжной торговли фирма А. Ф. Базунова считалась всегда одной из солидных, а из либеральных книжных магазинов, к которым почему-то причислялся и магазин г. Базунова, этот магазин был почти единственно благонадежным…» — так писали «Отечественные записки» (2). 

В магазине Базунова продавались книги по самым разным отраслям знаний — богословская литература, книги по экономике, истории, искусству, книги для народного чтения и обучения (азбуки и грамматики), «Жизнеописания замечательных людей», «Краткая русская история» Н. Ушакова, сочинения Брема и многое другое (книги эти стоили 10 — 40 копеек и были доступны для покупателя из простого сословия). В магазине продавались разнообразные периодические издания — «Русская старина», «Морской сборник», «Русский вестник», «Природа», «Московские ведомости». Отдал дань А. Ф. Базунов и морской теме, издав «Морское призовое право», «Краткие сведения о русских морских сражениях», 2-томник Мордвинова «История американского флота».

Но самым значительным поступком А. Ф. Базунова стало издание «Библиотеки современных писателей».

А. Ф. Базунов был в хороших отношениях со многими известными литераторами — он стал первым издателем Глеба Успенского, его имя встречается в письмах Герцена, который часто отправлял через магазин Базунова книги по нужным адресам, Достоевского, три книги которого он издал («Записки из Мертвого дома», 1862; «Преступление и наказание», 1867; «Веч ный муж», 1871), А. К. Толстого, М. Е. Салтыкова-Щедрина.

В книге Н. И. Свешникова Александр Федорович характеризуется как человек «с большим культурным размахом» (3). Ф. М. Достоевский, хорошо знавший А. Ф. Базунова, в письме к Апполону Майкову говорил о своем книгоиздателе как о человеке, с которым «можно говорить прямо», и который «любит спрашивать советы» (4). 

На издании книг современных писателей Базунов и разорился — задолжал бумажным фабрикантам, типографиям, отдельным лицам и был объявлен несостоятельным должником.

«Решив издавать отдельными книгами произведения русских беллетристов, Базунов выпустил в короткое время более 50 сочинений разных авторов, в том числе Достоевского, Глеба Успенского, Лескова, Боборыкина, Засодимского, Авсеенко и даже… Буренина. В несколько лет он буквально заполонил весь русский книжный рынок своими изданиями по беллетристике. Писатели один за другим охотно передавали Базунову право на издание своих романов и повестей, во-первых, потому, что каждому приятно было видеть свои произведения изданными отдельно, и, во-вторых, потому что Базунов платил всегда наличными, хотя, как утверждали люди сведущие, платил мало. В литературных кружках держалось твердое убеждение, что Базунов наживает на русских беллетристах громадные капиталы и… вдруг оказался банкротом, несостоятельным должником…» — так комментировал финал книгоиздательской деятельности А. Ф. Базунова «Книжный вестник» (5).   

Большинство исследователей книготорговой деятельности Александра Федоровича Базунова считает, что причина его разорения заключалась в желании «согласовать коммерческие начала с общественной полезностью изданий» (6). 

Показателен тот факт, что в свое время и А. Ф. Смирдин, друг и учитель Ф. В. Базунова, разорился на массовом издании «Полного собрания сочинений русских авторов».

После разорения Базунова остались нераспроданными книги на несколько сотен тысяч рублей — книги, на которые не было спроса и которые «лежали камнем» на складах издателя. Проблему с книгами Базунова разрешил в 1900 году пожар на складе, который и уничтожил остатки его изданий.

После разорения Базунова Лесков предложил издать сборник в пользу прогоревшего издателя «Библиотеки современных писателей», наподобие сборника, изданного в пользу Смирдина, но не встретил сочувствия.

Разорение А. Ф. Базунова вызвало множество толков. На коммерческом суде по делу о банкротстве издателя всплыл вопрос о мизерных гонорарах, которые выплачивал издатель авторам (7). В печати появились неприличные намеки на «излишнее увлечение молодыми чувствами», «перекрасившего свои волосы не просто в темный цвет, а в смесь темнаго с зеленым» немолодого издателя, «на гнусную алчность книгопродавцов». Отъезд оглушенного разорением издателя за границу на непродолжительный срок печать была склонна характеризовать как попытку побега от кредиторов.

Александр Федорович Базунов, оставшись без средств к существованию, занял скромное место приказчика на жалованье 90 рублей в месяц у книгопродавца Плотникова в Гостином дворе.  

Его Сиятельству графу Александру Владимировичу Аблербергу.

23 мая 1871 г.

Книгопродавец Базунов в течение нескольких лет кряду поставлял книги, журналы и газеты для в Бозе почившей Государыни Императрицы Александры Федоровны.

По настоящее время из книжного магазина Базунова берутся книги и журналы почти для всех особ Императорской фамилии, а также для собственной библиотеки Его Императорского Величества.

Доказательством точности использования поручений и добросовестности Базунова служит то, что он уже много лет состоит комиссионером Императорской Академии наук, Морского ученого комитета, Министерства юстиции, Министерства финансов и Императорского университета Святого Владимира.

Из иностранных книгопродавцов в Петербурге двое — г. Мелье (бывший Дюфурь) и Шмицдорф носят звание книгопродавцов Его Императорского Величества, между тем как из русских никто еще не удостоен этого высокого счастия.

Во внимание по всему вышеупомянутому Базунов просит об исходатайствовании Всемилостивейшаго дозволения ему именоваться книгопродавцом Двора Его Императорского Величества.

Имею честь почтительнейше ходатайствовать пред Вашим Сиятельством по упомянутой просьбе Базунова.

Генерал-адъютант Посьет.

Поставщиком Его Императорского Величества стал счастливый конкурент Базунова — поляк М. О. Вольф. 

В июне 1999 года Виктору Конецкому пришло письмо из Новосибирска. Его адресатом оказался физик Евгений Петрович Базунов. Он писал, что является потомком знаменитого рода книгоиздателей Базуновых. К сожалению, в дальнейших письмах Евгения Петровича не было подробных сведений о судьбе семьи Базуновых.

«Надо отметить, — писал он, — что, возможно, все Базуновы — от одного корня, которого звали “базуном”, т. е. человеком, дающим затрещины (это слово исчезло из русского языка уже в 19 веке, но в толковом словаре Даля оно еще есть). Октябрьская революция обернулась для нашего рода кровавой трагедией, хотя именно он боролся в 19 веке за социальную справедливость. Мой дед — офицер русской армии Базунов Е. А. погиб в тюрьме перед войной, отец мой одно время был беспризорником, учился в ФЗО, затем трудно пробивался в жизни, в институт поступил в 40 лет, закончил — в 45. Естественно, документов нет никаких, давно нет в живых моего отца и его брата (они остались только в моей памяти). А от рода Базуновых мне достались “упорная моя кость, да природная моя злость” и еще любовь к книгам…»

Старшая дочь Марии Павловны и Дмитрия Ивановича Конецких — Матрона Дмитриевна — родилась 27 (ст. ст.) марта 1876 года. 

Училище числилось среди привилегированных учебных заведений столицы и отбирали в него учеников с пристрастием. «Тут строго оценивали данные будущих танцовщиков. Кроме того, немалое внимание обращали на внешность. Она должна была быть привлекательной, особенно у девочек — опять-таки с балетной точки зрения. Это значило: важна прежде всего не красота даже, а сценичность, пропорциональность черт лица…» (8). От поступающих на балетное отделение требовалось умение читать и писать по-русски, знать необходимые молитвы и элементарные понятия о счислении.

Учителями будущих танцовщиц и танцовщиков были М. И. Петипа, Е. О. Вязем, П. А. Гердт, Х. П. Иогансон, П. К. Карсавин. Учили их не только танцу, но и музыке, церковному пению, фехтованию и военным приемам… Воспитанники училища принимали участие в публичных выступлениях в Михайловском и Мариинском театрах, школьных и выпускных спектаклях.

В 1893 году Матюня, как ее называли дома, закончила училище и была принята в кордебалет Мариинского театра.

Радостное событие — начало театральной карьеры — для нее совпало с рождением младшей сестры, тяжелой болезнью отца, с необходимостью брать на себя все заботы об обучении двух сестер — учениц гимназии… И Матюня стала, по словам Виктора Конецкого, «семейным центром любви и помощи всем».

Характер ее верно передают все сохранившиеся фотографии — скромный мягкий взгляд, серьезность широко распахнутых карих глаз.

В «Ежегодниках Императорских театров» есть сведения о спектаклях, в которых она принимала участие, — «Корсар», «Баядерка», «Сильвия», «Дочь фараона», «Дон Кихот Ламанчский», в опере «Жизнь за царя» танцевала краковяк, в балете «Раймонда», в котором блистала знаменитая Леньяни, в роли «испанки» «по оживлению и стремительности старалась приблизиться к г-же Петипа…» (9).  Были и небольшие сольные партии — в «Испытании Дамиса» (подруга Изабеллы), «Фиаметта» (цыганка), в «Петрушке» Стравинского (кормилица). 

В известной книге «Русский балет» А. Плещеев писал: «Было бы несправедливо не упомянуть о кордебалете, который бесспорно является одним из украшений нашего балета; такие кордебалетные танцовщицы, как г-жи Сланцова, красавица Уракова, Кшесинская-1, Бакеркина, Васильева, Конецкая… едва ли найдутся на европейских сценах, где кордебалет составляется из совершенно не подготовленных к сцене красивых женщин. О танцовщиках кордебалета я уже не говорю: это самое слабое место парижской и итальянской сцен» (10).  

Позднее, когда многие танцовщики из кордебалета Императорского театра окажутся в труппе Дягилева в Париже, французская публика будет в восторге от их мастерства, а «Intransigeant» напишет: «У нас, когда балерина танцует, кордебалет остается словно вросшим в землю, с повисшими руками. У русских же вся сцена залита лихорадочным ожиданием, среди которого отдельные балерины врываются в общую пляску и появляются на гребне ее, подобно морским травам, что приносятся на берег волною и вновь уносятся ею…»

В семье вспоминали, что у Матюни было много поклонников и в день ее ангела — 9 апреля — она получала так много подарков, что часть их отправлялась в Литовский замок — там была тюрьма, и подарки предназначались арестантам…

Матильда (сценическое имя) Конецкая прослужила в театре 19 лет и закончила свою сценическую карьеру в положении 2-й танцовщицы.

Служба на сцене расшатала здоровье Матильды. «Нервное расстройство, упорные головные боли, головокружения, бессонница при крайнем упадке сил» — так определял ее состояние доктор театра Литский, когда она закончила сценическую карьеру. 


             Его Превосходительству Заведывающему Конторой Императорских Театров 

                         А. Д. Крупенскому от бывшей артистки Матильды Д. Конецкой.

                                                       Прошение

Выйдя на пенсию, я получаю пенсию по 2-му разряду, в размере 62 рублей 50 копеек. Имея на руках семью, состоящую из престарелой больной матери и несовершеннолетней сестры, которую нужно воспитывать и, находясь ввиду этого в сильно затруднительном материальном положении, я принуждена жить вне России, чтобы зарабатывать в частной антрепризе. Но, вследствие сильно расстроенного здоровья, ввиду моей долголетней службы на сцене Императорских театров, настоящим моя служба не может быть продолжительной, что поставит меня в совершенно безвыходное положение, а потому прошу ходатайства Вашего о выдаче мне усиленной пенсии. 6 октября 1912 года. 


На документе резолюция: «Виду того, что г-жа Конецкая в настоящее время имеет ангажемент и является лицом трудоспособным, предоставить ей пособие из Кабинета не представляется возможным».

«Всегда будет чиновничья власть конторы с ее безразличием к судьбам актеров», — писала Вера Красовская о русском Императорском театре того периода.

После выхода на пенсию Матильда Дмитриевна продолжала работать — служила в частной антрепризе Э. Фацера в Гельсингфорсе, затем оказалась в Париже в русской труппе Сергея Дягилева.

Матильда, закончившая службу в Мариинском театре в 1912 году, оказалась в Париже в 1913-м — в самый важный (по словам Сержа Лифаря) год и в жизни русского балета, и в личной жизни Сергея Павловича — год триумфа «Весны священной», год первых турне в Америку, женитьбы Нижинского и разрыва с ним Дягилева.

Но началась Первая мировая война, сезоны прекратились, и труппа рассыпалась по свету. В 1914 году Матильда вернулась в Петербург, работала санитаркой в Мариинской больнице. Затем преподавала в балетной школе Волынского.

В 1918 году (23 февраля) вышла замуж за полковника Николая Михайловича Семенова. Это был второй брак Семенова.
Венчались новобрачные в Эстонской Исидоровской православной церкви.
Н. М. Семенов не имел «никаких собственных средств для жизни». Этот, по словам сослуживца генерал-майора А. И. Прозорова, «очень умный, хитрый и осторожный человек», спасал Матильду Дмитриевну от голодной смерти в Петрограде…
Супруги уехали в Омск, где служил Н. М. Семенов, но прожили недолго, в 1921 году Матильда Дмитриевна одна вернулась в Петроград.
О недолгом замужестве Матильды в семье не говорили. Более того, до написания этих страниц мой муж, Виктор Конецкий, и не догадывался о том, что Матильда Дмитриевна была замужем. Ответ на вопрос «почему?» кроется, вероятно, в биографии этого человека.
Из документов ГА РФ и РГВА известно, что родился Николай Михайлович Семенов в Приморской губернии, в деревне Тебенянская, в 20 лет начал свою службу служащим 12-го Верхнеуфимского Сибирского стрелкового полка. Закончил в Петербурге Александровский кадетский корпус (куда принимались дети военнослужащих) и 2-е Константиновское военное артиллерийское училище. Произведен в офицеры 17 августа 1888 года. Служил он в Омском военном округе по интендантской части.

В начале 1918 года в Петербурге он оказался не случайно. 1—5 февраля 1918 года в Петрограде проходил Всероссийский интендантский съезд, и Н. М. Семенов был делегирован на него Военно-окружным комитетом. Он должен был сделать доклад в столице «по делам Интендантства» в Центральном комитете по снабжению и продовольствию, «сообщить окружному интендантскому управлению самые подробные сведения о наличном составе военнослужащих в войсках Омского округа по каждому гарнизону отдельно, дабы при докладе народным комиссарам точно и определенно заявить потребность того или другого вида интендантского продовольствия».

В телеграмме-вызове требовался для доклада именно Семенов «как лицо вполне опытное в интендантском деле и знакомый с положением дела».

Членом Совдепа Семенов «был избран в марте 1917 года от всех чинов Интендантского ведомства, вследствие приказа по Округу, на основании которого избрание производилось во всех частях войск, управлениях и заведениях округа. Эта организация была узаконена Временным Всероссийским Правительством, но ему не придавалось значения органа власти, каким он стал при октябрьском перевороте, во времена власти большевиков».

«Возвращение революцией лозунга “свобода, равенство и братство” в их истинном, государственном значении, — писал Н. М. Семенов позднее, — для меня не принесло ничего нового. В глубокой основе их заложено признание достоинства человеческой личности, что всегда мною учитывалось во всей моей жизненной и служебной деятельности. Свое отношение к службе я не изменил, продолжал требовать ее исполнения по-прежнему и, когда мои права, вследствие приказа № 1 Временного правительства были сужены и, можно сказать, были почти отняты, я определенно и решительно осуществлял их… Уважение ко мне было настолько признано среди низших чинов, что я даже не замечал почти никакой перемены в общем порядке службы…»

На пути в Петроград Семенов прочитал декларацию Советского правительства о заключении позорного Брест-Литовского мира и демобилизации армий…

В Петрограде ему было предложено «принять участие в формировании Красной армии на добровольческих началах, которая должна была выступить на смену утомленной регулярной армии для защиты против вторжения германских войск в Россию». Семенов отказался, ибо понимал, что для создания такой армии «нужно время и определенные настроения», которых в обществе, как он полагал, не было.

В 1918 году Н. М. Семенов служил председателем Коллегии Омского окружного интендантского управления. Распоряжени ем командира Степного корпуса от 8 июня 1918 года был назначен и. о. окружного интенданта Западно-Сибирского военного округа.

Назначение полковника, долгие годы заведовавшего вещевым складом, на столь ответственный пост, его поездка в Петроград, ставший к тому моменту большевистским, общее катастрофическое положение дел со снабжением войск Верховного правителя России Колчака, под чьим командованием служил Н. М. Семенов, обернулось для него в начале 1919 года разбирательством в Управлении контрразведки при Штабе Верховного Главнокомандующего.

«Мое впечатление, — писал на документах допросов Семенова генерал-майор Зубов, — что в этом деле есть интрига, но есть и серьезное».

Интрига — обыкновенная человеческая зависть, анонимки, оговоры… Все это есть в материалах допросов сослуживцев Семенова. И это на фоне погибшей Империи…

Серьезное — Интендантское ведомство поставлено в такие условия, при которых оно оказалось бесполезно для войск Колчака при вопиющей разобщенности его действий с действиями Министерства снабжения и высшего Совета снабжения союзных армий, да еще на фоне беспредельной вольности сибирских атаманов.

На допросах Н. М. Семенов показал, что «в области снабжения он делал все, что было возможно, так как Интендантское ведомство большевиками было разрушено, запасы расхищены. Войсковые части не считались с правилами, установленными для распределения довольствия, а брали все сами: Сибирь не имела ни фабрик, ни заводов, из Европейской же России нельзя было ничего получить. Военные министры были осведомлены обо всем и, ввиду невозможности наладить интендантское дело, были приглашены к работе кооперативные организации, дело заготовок впоследствии было передано министру снабжения…»

«Можно допустить — писал он, — вынужденную необходимость оставаться на службе при ней (Советской власти. — Т. А.), а может быть, и домогаться назначения под влиянием материальной нужды, но восхищаться ею может только человек, нравственно изуродованный, лишенный государственного чутья и не осознающий важности правового порядка и не имеющий никаких традиций».

В 1919—1920 годах Семенов служил в Главном интендантском управлении Приморской земской управы.

О дальнейшей службе Н. М. Семенова, о его смерти (гибели?) ничего не известно.

...До начала Великой Отечественной войны Матильда Дмитриевна работала в банке на Невском проспекте — разбирала денежную мелочь и упаковывала согласно ее достоинству.

Она очень любила своих племянников — Олега и Виктора, именно она прочитала им первые книжки.

В январе 1942 года Виктор пришел навестить тетю Матюню. Она жила с сестрой Зикой на улице Декабристов. Зика лежала полуголая и в валенках — была мертва. Матюня примерзла к полу и страшно кричала: «Кипяточку!..» Она приняла племянника за ангела: «Я знала, знала, что ты придешь…»

Самым трудным для 12-летнего мальчика было оставить ее и идти за матерью…

Умерла Матильда Дмитриевна Конецкая в больнице им. 25 Октября 22 января 1942 года «от дистрофии и тромбоза вен нижней конечности». Ей было 66 лет. Когда умирала, молилась и благодарила Бога за муки, посланные ей на земле… 

Трупы из больницы свозили на Пискаревское кладбище и в регистрационной книге кладбища, которая сохранилась со времен блокады, есть запись, это подтверждающая.

Остается надеяться, что Матюня покоится именно там рядом с родными…


Вторая дочь Конецких, Ольга Дмитриевна, родилась 28 (ст. ст.) июля 1878 года. Окончила гимназию и в 18 лет вышла замуж за Сергея Петровича Васильева, офицера и дворянина. 


Муж Ольги, Сергей Петрович Васильев (29 (ст. ст.) 09. 1868—4.12.1937), окончил Александровский кадетский корпус и Петроградское пехотное юнкерское училище. Его отец был чиновником казначейства в чине статского советника. 

Ольга Дмитриевна славилась красотой, отличалась веселым нравом, была хозяйкой большого и гостеприимного дома. У Васильевых было две дочери — Кира и Тамара, в семье воспитывался сын губернатора Владивостока Миша Сташевский. За детьми следила гувернантка француженка Жанна де Морен (брат которой служил в русской гвардии), с ней в начале 1960-х годов во Франции встречался Виктор Конецкий.

Службу С.П. Васильев начинал в Александро-Невском батальоне. Командовал ротой ратников Государственного ополчения. В 1895 году был командирован в распоряжение Красносельского коменданта — так началась его 10-летняя адъютантская служба, прерванная Первой мировой войной. Полковник Васильев воевал на румынском фронте. Военную службу закончил в январе 1918 года в должности командира роты.

Сергей Петрович имел множество наград (мне не обо всех известно. — Т. А.) — ордена Св. Станислава 3-й и 2-й ст., Св. Александра Невского, Св. Анны 3-й и 2-й ст., «в августе 1899 Государь Император во внимание к отлично-усердной службе и особых трудов во время Высочайшего присутствия в Красном Селе за исполнение в течение 9 лет должности комендантского адъютанта Всемилостивейше соизволил пожаловать из кабинета его величества подарок по чину, о чем объявлено в приказе по полку», «2 апреля 1907 г. Высочайше разрешено принять и носить пожалованный Его Высочеством Эмиром Бухарским орден серебря ной звезды 1-й ст.», а затем и орден Золотой звезды 3-й ст., 5 мая 1910 года награжден серебряной медалью Российского общества Красного Креста в память участия в деятельности этого общества во время Русско-японской войны в 1904—1905 годах.

В 1918 году С. П. Васильев служил в комендатуре и вел организационно-инструкторские курсы. В 20-е годы работал корректором в Академии наук при Якутской комиссии.

Первый раз его арестовали в 1929 году, но у него нашелся заступник по фамилии Каро — фамилию спасителя навсегда запомнили все члены семьи, — он служил писарем в полку Сергея Петровича, а затем в карательных органах и прекрасно знал своего офицера по Первой мировой. Васильева отпустили.

Второй раз взяли 8 марта 1935 года: «сущность обвинения — социально-опасный элемент» (дело № 49210). Сергей Петрович служил тогда секретарем в полиграфическом техникуме. Ему было 67 лет.

В медицинской справке ОДПЗ, где он содержался после задержания, отмечалось: «годен к интеллектуальному труду», «следовать этапом может». Допрос был один.


                                             ИЗ ДОКУМЕНТОВ ФСБ


Из показаний обвиняемого Васильева С. П.  (протокол допроса от 8.03.1935 г.)

Вопрос: Кого вы знаете из бывших людей, офицеров, помещиков, проживающих в Ленинграде?

Ответ: Никого я не знаю и знакомство ни с кем не имел и не имею.

Вопрос: Кто из близких и знакомых служили в царской армии, а также в белой армии?

Ответ: Знаю, что в Ленинграде проживает Сиверс Николай Владимирович — он служил в царской армии в чине полковника. Зять мой, Ушаков В. А., служил в царской армии в чине морского офицера.

Вопрос: За что вы вычищались из соваппарата и сколько раз?

Ответ: В 1929 году, будучи на службе в Академии наук, я проходил чистку соваппарата, но не вычищался, меня оставили без замечаний. Кроме того, проходил чистку в страхкассе, также остался.

Вопрос: Кто из родственников ваших и вашей жены проживает в Ленинграде?

Ответ: Сестра моей жены, Матильда Дмитриевна Конецкая, мещанка, сестра жены Зинаида Дмитриевна Грибель. Муж ее, Грибель В. Ф., служил в царской армии штабс-капитаном. Больше я ничего показать не могу, ибо мне ничего не известно о бывших людях. Сам же я все время работаю и ни о ком сведений не имею.


                                                    ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Г. Ленинград, марта 8 дня, я, слушатель 3-й Пограничной Школы НКВД Дудиков, рассмотрев следственный материал на Васильева С. П.,

НАШЕЛ:

что Васильев С. П., дворянин, до 1918 года служил в царской армии в чине капитана, братья его также служили в царской армии, зять его, Ушаков В. А., морской офицер царской армии, проживает в Ленинграде по Лермонтовскому проспекту, тоже зять Грибель В. Ф., дворянин, служил в царской армии штабс-капитаном, проживает в Ленинграде. Васильев неоднократно вычищался из соваппарата, что категорически отрицает. Васильев имеет связь с полковником царской армии Сиверсом Николаем Валентиновичем. О каких-либо связях с бывшими людьми категорически отрицает.

На основании вышеизложенного ПОЛАГАЛ БЫ:

Васильева С. П., с семьей, состоящей из жены Ольги Дмитриевны, 57 лет, дочери Киры Сергеевны, 32 лет, выслать из Ленинграда в Астрахань на 3 года.

Слушатель 3-й Погран. Школы Дудиков.

Согласен: бригадир Чернуха.

9.03.35.


Так слушатель 3-й Пограничной школы НКВД, надо полагать — стажер, решил судьбу семьи Васильевых.

Арест, допрос и постановление о высылке Сергея Петровича, Ольги Дмитриевны и их дочери Киры заняли три дня: 7-го обыск и арест, 8-го допрос, 9-го было вынесено постановление о высылке. 17-го семья выехала в ссылку в Астрахань, затем место ссылки было заменено на Саратов.

Из книги В. Бережкова «Питерские прокураторы»: «В январе и марте 1935 года в соответствии с постановлением особого совещания при НКВД СССР проводились две операции по выселению из Ленинграда “бывших людей”. По завершении этих операций за подписью Заковского (руководитель ленинград ских чекистов того периода. — Т. А.) была направлена информация в ленинградский обком партии, в ней говорилось, что в первой операции “за 28 дней… изъято бывших людей из Ленинграда… 11072, из них глав семей — 4833, членов семей — 6249 чел.”» (11).

Массовой чистке «бывших», как известно, предшествовало убийство С. М. Кирова.

Какое-то время семья жила в Саратове на Крапивной улице — Сергей Петрович служил делопроизводителем, Кира — артисткой в Саратовской госэстраде, Ольга Дмитриевна вела «дом». Жить было трудно, но немного помогали родные — Виктор Конецкий помнил посылки, которые мать с сестрой Зикой собирали для саратовских горемык.

Изредка собирались у Васильевых знакомые — земляки из высланных…

Этот факт и позволил довольно скоро арестовать Васильевых вновь и предъявить им обвинение: «организовали контрреволюционную группу из числа административно-высланных из города Ленинграда, таких же антисоветски настроенных», «в своих антисоветских высказываниях выражали злобные клеветнические измышления по адресу руководителей партии и правительства, восхваляли расстрелянных врагов народа Пятакова и Радека и проводили контрреволюционную агитацию пораженческого характера».

Ни больше, ни меньше…


29 октября 1937 года Васильевы оказались в саратовской тюрьме.  

Ольга Дмитриевна рассказывала впоследствии, что видела в окно тюремной камеры, как мужа вели на расстрел, и она успела ему крикнуть: «Спасибо за счастливую жизнь».

Сергей Петрович Васильев был «осужден тройкой Управления НКВД СССР по Саратовской области к высшей мере наказания по обвинению в антисоветской агитации и контрреволюционной деятельности» и расстрелян 4 декабря 1937 года в городе Саратове в 22.00…


Старшая дочь Васильевых Кира Сергеевна Ушакова (9.04.1901—июнь 1939), выпускница Ленинградской консерватории, получила 8 лет лагерей. По сути, за то, что в частном разговоре высказала мысль: «Спасибо товарищу Сталину за нашу замечательную жизнь может сказать лишь наш бульдог Жаник»…

В тюрьме, в ожидании приговора, уже после расстрела отца, Кира ослепла и сошла с ума. Умерла она в саратовской тюремной больнице (туда ее поместили по настойчивой просьбе младшей сестры Тамары).


Ольга Дмитриевна была осуждена «к 10 годам лишения свободы за антисоветскую деятельность», отбывала наказание в Пугачевском ИТК № 7 Саратовской области, из которой была освобождена 16 февраля 1943 года по инвалидности.  

В Ленинград она вернулась в 1947 году. Умерла в Ленинграде 10.02.1969 в возрасте 92 лет. Похоронена на Северном кладбище.


Младшая дочь Васильевых Тамара Сергеевна (15.02.1904—23.04.1997) прожила длинную жизнь, она не была в тюрьме и лагерях, на ее долю выпала блокада и нелегкие годы полной слепоты и одиночества…   

Ее крестным был о. Добровольский, священник, который служил в полку Сергея Петровича. А крестной — Анастасия Михайловна Семевская, дочь историка и основателя исторического журнала «Русская старина» М. И. Семевского.

Тамуся, так называли ее дома, училась в Институте благородных девиц, после революции — в школе им. Ушинского. Затем вместе с родителями оказалась в Череповце (спасались от голода в 1918—1919 годах) и закончила там среднюю школу.

Ее ближайшей подругой тех лет и всей последующей жизни была Катя Ильницкая, ставшая впоследствии женой ученого А. Е. Ферсмана. Семья Васильевых, живя в Череповце, была знакома с писателем А. Грином, и Тамуся хорошо его помнила — уже пожилого тогда человека.

После возвращения из Череповца Матильда Дмитриевна Конецкая привела Тамусю в Школу русского балета А. Л. Волынского.

Школа Акима Львовича Волынского открылась в 1920 году на углу Невского проспекта и Большой Морской в здании бывшего Благородного собрания и… пользовалась поддержкой Балтфлота. Политотдел Балтфлота организовал несколько драмстудий и школу, чтобы обучать в них моряков, имеющих призвание к сценическому искусству…

Довольно скоро Тамара перешла из школы Волынского в балетную школу Александра Федоровича Кларка.

А. Ф. Кларк, известный петербургский балетоман, открыл хореографическую школу на собственные деньги в разгар Гражданской войны. Располагалась она в знаменитом «доме-сказке» — Офицерская улица, 60. Дом этот был известен петербуржцам — увы, до Великой Отечественной войны — не только своей псевдорусской красотой, майоликовыми панно, воспроизведенными по эскизам М. А. Врубеля, но и тем, что в разные годы жили в нем П. И. Чайковский и Анна Павлова.

Тамара с радостью вспоминала время учебы в школе Кларка. И своих друзей той поры — Женю Мравинского и Колю Черкасова.

Мало кто знает, что Е. А. Мравинский и Н. К. Черкасов в юности выступали мимистами (в частности, в балете «Жар-птица») на сцене Мариинского театра. Николай Константинович Черкасов несколько лет был учащимся балетных классов Кларка и серьезно мечтал о карьере солиста балета. Его балетной карьере помешал рост… Тамуся вспоминала не без трепета, как «Коля хватал и в прыжке подбрасывал» ее «прямо к небу».

А Евгений Александрович Мравинский служил в школе в должности аккомпаниатора…


Почти вся семья Кларков и сам Александр Федорович погибли от голода зимой 1942 года. 


Творческую жизнь Тамары, в самом ее начале, прервала серьезная травма позвоночника, долгое лечение и война.  

Во время войны, в эвакуации, Тамара работала в госпиталях (в Омске занималась с ранеными лечебной физкультурой). Тогда же она начала слепнуть — последствие блокадной дистрофии.

Когда Тамара вернулась в Ленинград, ее жилплощадь была занята, все вещи пропали. Она продолжала слепнуть и 40 с лишним лет доживала свой век абсолютно слепой — сначала в коммуналке, затем в семье Анастасии Владимировны Подозеровой, которая дала кров ее матери, когда она вернулась из лагеря, а затем и ей. Единственным утешением для нее в эти годы были яркие воспоминания о счастливом детстве.

Тамара Сергеевна Васильева похоронена в одной могиле с матерью на Северном кладбище.


Мужем Тамары был эстрадный исполнитель Владимир Александрович Ушаков (1897—1942).  

Владимир был женат первым браком на Кире. Этот брак — двух творческих людей — не был удачным… После развода с Кирой Ушаков случайно встретил на улице ее сестру Тамару. Долгий разговор, дальнейшие встречи, уже не случайные, общее горе — арест Киры и стариков Васильевых…

Когда Васильевых выслали из Ленинграда, Ушаков и Тамара делали все, чтобы облегчить их участь. Но мало что они могли…

В. А. Ушаков родом был из Петергофа, из дворянской семьи — его отец служил в канцелярии Ее Величества. Владимир Александрович служил на флоте, потом неожиданно для всех поступил в консерваторию, по ее окончании — в Ленгорэстраду, был вокалистом (баритон). По семейной легенде, в «эстрадники» пошел потому, что в театре царил Печковский и соперничать с ним Ушаков не мог.

Ленгорэстрада располагалась на ул. Лассаля, 2 (Михайловская) и обслуживала дома культуры, клубы, санатории, рабочие и военные площадки. Владимир Ушаков пел романсы, советские песни (из репертуара Э. Буша), любил выступать перед детской аудиторией.  

Во время блокады Владимир Ушаков участвовал в сборных концертах и ждал повестку на фронт.

Он умер в январе 1942 года, в день, когда повестка пришла, — от голода и холода (простудился, возвращаясь с концерта). Похоронен на Пискаревском кладбище в братской могиле № 10.

В сознании Виктора Конецкого почему-то осталось, что Ушаков сошел с ума, выбежал на улицу и кричал в безумии, что Ленинград надо сдавать немцам и объявить его вольным городом…

Эти слова никто из знавших В. А. Ушакова (прежде всего его жена Тамара Сергеевна) не подтвердил. Но, конечно, не случайно это запало в голову 12-летнего мальчишки. Видимо, подобные умопомрачения были известны ему с блокады…


Третья дочь Конецких, Зинаида Дмитриевна, родилась 2 (ст. ст.) октября 1880 года. Конецкие гостили в это время в Саратове и крестили дочь в Александро-Невском соборе города Саратова.  

Зика (так звали дома) окончила гимназию, затем консерваторию, 28 лет служила в хоре Мариинского театра.  

Муж Зинаиды, Виктор Федорович Грибель (8.05.1887—1942) был моложе жены на 7 лет, офицер, военный инженер. Брак с Зинаидой Дмитриевной не обрадовал его семью, которая считала его неравным…  

Но семейная жизнь Грибелей удалась, нервность ревнивой Зики уравновешивалась невозмутимостью всегда выдержанного Виктора Федоровича, рос сын Игорь, в доме было много музыки, ведь и глава семьи был музыкально одарен, по словам невестки Сузи, «читал ноты, как книги».  

Виктор Федорович Грибель был из дворянской семьи, из обрусевших немцев Оренбургской губернии. Окончил Оренбургский кадетский корпус, затем Николаевское инженерное училище, Александровскую юридическую академию.  

С Первой мировой войны штабс-капитан Грибель вернулся с орденом Владимира с мечами.  

В январе 1918 года он демобилизовался из армии и поступил работать секретарем правления акционерного общества «Русский Рено», где служил до консервации завода в 1919 году.  

В сентябре 1919-го был мобилизован в ряды Красной армии и назначен для поручений в Управление запасных войск Петрограда. При расформировании запасных войск в 1920 году был назначен преподавателем военно-железнодорожной школы комсостава и преподавателем военно-хозяйственной академии.  

В 1921 году Виктор Федорович был впервые арестован по так называемому делу «Петроградской боевой организации» (дело профессора университета В. Н. Таганцева). Сначала его обвинили в участии в контрреволюционной организации, а затем в том, что знал о ее существовании, но не донес.  

10 месяцев он провел под стражей в тюрьме, был «приговорен к 2-м годам принудительных работ с содержанием под стражей и высылкой в Архангельский лагерь», но затем по распоряжению Мессинга (в то время занимал пост главы Петроградской ЧК, в 1937-м — расстрелян как член «Польской организации войсковой». — Т. А.) 4 июля 1922 года был освобожден ввиду болезненного состояния.  

По «делу Таганцева» проходило 833 человека. Было расстреляно 62 представителя русской интеллигенции, и в их числе Н. С. Гумилев. «Оно было придумано чекистами, чтобы оправдать расправу над Кронштадтом. Буйная фантазия чекистов родила фантастическую идею “кадетско-бело­гвардейского заговора”, как спрут опутавшего Петроград, зловредным образом связанного со множеством иностранных разведок» (12).        


                                                    ИЗ ДОКУМЕНТОВ ФСБ  


В. Срочно. С. Секретно. 

Нар. Ком. Внутренних дел ГУГБ 8-й отд. 

16 апреля 1938 г. 

№ 34 — 214224/0 

(пл. Дзержинского, 2) 

Начальнику 11 отдела УГБ УНКВД Ленинградской области капитану государственной безопасности тов. Альтман 

Сообщаем, что Грибель В. Ф., 1887 года рождения, по показаниям Таганцева, должен был составить проект военно-учебных заведений, после переворота, кроме того, имя Грибель помещено в схеме “Петроградской Боевой организации” как лицо, от которого организация получала информацию. 

При допросах виновным себя Грибель не признал. Следствием установлено, что Грибель знал о существовании организации. 

Зам. нач. 8 отд. УУГБ НКВД СССР капитан гос. без. Зубкин. 

Зам. нач. 6 отд. Ст. Лейт-т гос. без. Билик. 


                           ИЗ ДОПРОСА ГРИБЕЛЯ В. Ф. от 22.08.1939 года


Причиной моего первого ареста послужило знакомство с профессором Таганцевым и встречи с ним. Познакомился я с ним на именинах Г. К. Попова либо в конце 1917, либо в начале 1918 года. Встреч было три. В начале 1920 года я зашел к нему на квартиру, желая получить вышедшую из печати книгу моего отца. При этой встрече Владимир Николаевич Таганцев говорил об ухудшении продовольственного положения в городах и неизбежности переворота. Я сказал Таганцеву, что революция — это стихийный распад социальных связей, что затруднения неизбежны, а попытка восстановить власть — это борьба со стихией, что бессмысленно. 

Вторая встреча была во время Кронштадтского мятежа. Часа в два дня Таганцев пришел ко мне на квартиру с каким-то неизвестным гражданином, вошел в комнату в пальто и, не садясь, сказал мне: «Вот вы говорили, Виктор Федорович, что переворота быть не может. А вот вам в Кронштадте третья революция». Я ему на это ответил, что в Кронштадте не революция, а бунт матросов, вызванный введением дисциплины и уменьшением хлебного пайка. Таганцев мне ответил на это: «Вы неисправимый скептик», простился и сказал, что он  спешит. 

Третья встреча была в том же 1921 году в мае — на улице. Я подходил к трамвайной остановке, а он был на подпорке трамвая. Он поздоровался и сказал: «А вы, Виктор Федорович, правы»… 

Григорий Константинович Попов, у которого мы познакомились с профессором Таганцевым, служил у меня в железнодорожном батальоне во время войны вольноопределяющимся. Он был расстрелян вместе с профессором Таганцевым…  


6 февраля 1938 года В. Ф. Грибель был арестован органами НКВД вторично. Он работал в должности начальника строительного отдела Гдовского сланцеперегонного и битумного завода. Проходил по делу «о шпионско-диверсионной группе РОНД».   


                                                   ИЗ  ДОКУМЕНТОВ  ФСБ  


Из Дела № 54808-38 по обвинению Булгакова А. В., Грибеля В. Ф. и Бессмертного Я. С. по ст. 58-6, 58-7, 58-11 УК РСФСР. 

Следствием установлено, что указанные лица являются участниками шпионско-диверсионной группы белогвардейской фашистской организации «Российских Объединенных Националистов-Демократов (РОНД)» и поддерживали связь с центром РОНДа в Берлине и Германском консульстве в Ленинграде. 

Шпионско-диверсионная группа РОНД ориентировалась в своей работе с сов. властью на фашистскую Германию и ставила своей целью: 

— расширение кадров РОНДа за счет бывших офицеров царской и белой армии, 

— организацию диверсионных актов на оборонных объектах, 

— срыв военного оборонного строительства и освоения Севморпути, 

— развертывание широкой шпионской работы в пользу Германии. 

Обвиняемые показали, что ими в течение 1934—1937 гг. со зданы в Гидрографическом управлении, Всесоюзном Арктическом институте Главсевморпути и на строительстве сланцеперегонного и битумного завода ячейки фашистской организации РОНД. 

Через участников этих ячеек собрали ряд важнейших шпионских материалов о воинских частях, расположенных на эстонской границе, топографические карты пограничных с Финляндией районов, военно-морские карты, лоции Финского залива, сведения о военном судостроении, об освоении Севморпути и все эти материалы переправляли через ПОПОВА германской разведке. 

По Гидрографическому управлению Главморсевпути сорвали все спецоборонные работы, предусмотренные планом наркомата обороны по освоению Севморпути. 

Систематически путем вредительства срывали строительство завода, имеющего оборонное значение. 

УЧИТЫВАЯ ЭТО, ТРЕБУЕТСЯ: 

— Провести аресты остальных участников фашистской организации (10 человек). 

— Большинство лиц, подлежащих аресту, находятся в арктической экспедиции, из которой возвратятся только в конце мая 1938 года. 

— Произвести обследование Гидрографического управления и строительства Гдовского завода и экспертизу материалов, подтверждающих факты вредительства. 

Возбудить ходатайство перед ЦИК СССР через 8 отдел ГУГБ НКВД СССР о продлении срока ведения следствия и содержании под стражей всех арестованных по данному делу на два месяца (до 6.08.38). 

Начальник 6-го Отделения госбезопасности 

лейтенант Лащик 

СОГЛАСЕН 

Начальник 11 Отделения УГБ УНКВД ПО 

Ст. лейтенант госбезопасности Лернер.  


В. Ф. Грибелю было предъявлено обвинение в участии в контрреволюционной вредительской организации и шпионской деятельности по заданию германской разведки.   

Через два месяца после ареста В. Ф. Грибель подписывает следующий документ:  


15.04.38. 

Следователю от арестованного 

Грибеля В. Ф. общая камера № 35 

ЗАЯВЛЕНИЕ 

Признаю свою вину в том, что являлся участником шпионско-вредительской группы, возглавляемой Булгаковым. Мною даны сведения Булгакову о расположении в Гдовском районе 32 пехотного полка и политико-моральном состоянии этого полка. Кроме того, по указанию Булгакова задержано производство работ по основным объектам, что являлось вредительским актом. 

В. Грибель. 


На В. Ф. Грибеля дали показания все члены «вредительской» группы. Без сомнения, они были выбиты пытками…   

Через 18 месяцев после ареста — 22.08.1939 года — на допросе Грибель заявил: «Участником контрреволюционной вредительской организации никогда не был и все мои показания не соответствуют действительности.  

На допросах ко мне были применены меры физического воздействия, и я был вынужден написать и подписать то, что мне было предложено следствием… Об участии в контрреволюционной организации указанных лиц я не знал. Попов, Бессмертный и Немчинов были вписаны в протокол следователем и мне было предложено протокол подписать… Вредительской деятельностью не занимался… Никаких шпионских сведений не передавал…»  

При ознакомлении с материалами следственного дела он потребовал возможности написать свои мысли собственно ручно.  


Из жалобы В. Ф. Грибеля на имя наркома внутренних дел (написано 11.12.1939): 


Ввиду того, что я отрицал предъявленное мне обвинение, я был поставлен «на стойку». После непрерывной стойки продолжительностью 42 часа без пищи и сна я написал под диктовку помощника начальника отдела Стамура заявление об участии моем в шпионской организации инженера строительства Булгакова и выдержки из его протокола, в которых он оговаривает меня наравне с показаниями других лиц. На следствии здесь после стойки я отказался от заявления, объяснив написанное мною заявление невозможностью продолжать стойку из-за опухоли ног. Я был отпущен в камеру и вызван вновь в ночь с 8 на 9 мая 1938 года, когда сразу подвергся избиению со стороны помощника начальника отдела Стамура и следователя Селихова. После избиения я простоял на стойке до вечера 9 мая, когда мне было предложено либо переписать карандашный черновик заявления, написанного рукой следователя Селихова, с подтверждением моего участия в шпионской организации Булгакова, либо подвергнуться избиению вновь до состояния, когда я буду «ползать». Я переписал и подписал и это второе заявление. 


Тюремная больница… После «лечения» Виктор Федорович опять пишет отказ от показаний, которые из него выбил Селихов. В итоге — 11 часов «стойки».  

И опять Грибель подписывает отпечатанные на машинке и не подписанные лично Булгаковым, Поповым, Немчиновым показания.  

8 месяцев проводит он в одиночной камере без единого вызова. И в августе 1939 года подписывает протокол, составленный следователем Захаровым, с полным отказом от своих прежних показаний.  

В письме наркому внутренних дел он писал: «Обвинение меня в шпионаже просто чудовищно: мой отец и брат Сергей защищали родину в Германской войне, брат Леонид был весь изранен, брат Владимир потерял ногу в Японскую войну, я сам в Германскую войну имел только отличия за боевые действия. Это обвинение для меня совершенно неприемлемо.

Если хоть часть из того, что сфальсифицировано Селиховым, верно, то меня надо расстрелять, а если все это ложь, то я не могу нести позорное клеймо и наказание».  


Очереди с передачами в ленинградские «Кресты» хорошо помнил Виктор Конецкий.  


Выписка из протокола Особого Совещания при Нар. Ком. ВД СССР 

                                                     от 29 октября 1939 года. 


Слушали: 

Дело № 54808 (УНКВД Ленинградской области) по обвинению Грибеля В. Ф., 1887 года рождения, уроженца г. Оренбурга, русский, гражданин СССР, беспартийный, из дворян. 

Постановили: 

Грибеля В. Ф. за участие в антисоветской шпионско-диверсионной организации заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет, считая срок с 6 февраля 1938 года. 

Дело сдать в архив. 

Начальник секретариата Особого Совещания Иванов. 


Умер В. Ф. Грибель в день своего 55-летия — 8 мая 1942 года в Ивдельлаге (Северный Урал).   


Зинаида Дмитриевна Грибель-Конецкая умерла от голода в блокаду 18 (19) января 1942 года. Похоронена в братской могиле № 10 на Пискаревском кладбище.   

Перед смертью она оставила записку, нацарапанную обгорелой спичкой, и тоненькую свечку: «Прошу зажечь эту венчальную свечку, когда умру. — З. Д. Конецкая-Грибель».  

Ее племянник Виктор, обнаруживший записку, был потрясен не ее содержанием, а тем, что свечка не была съедена.  


Сын Зинаиды Дмитриевны и Виктора Федоровича Игорь (1.09.1914—1942) окончил 34-ю советскую трудовую школу (б. Реформатское немецкое училище), поступил в Институт коммунального строительства, затем работал в ГИПРОГОРе (институте по проектированию городов).  

Игорь, уверенный в невиновности отца, писал Берии, тогда главному военному прокурору СССР, заявления в защиту Виктора Федоровича. Ответа не получил.   

Зам. командира саперной роты 265-й стрелковой дивизии Игорь Викторович Грибель погиб во время Великой Отечественной войны 20 января 1942 года — подорвался на противотанковой мине в районе деревни Лодва Мгинского района.  


Из последнего письма Игоря Грибеля жене Сусанне Соркиной:


«Ленинград 8.10.41. Сузик, родная, ненаглядная! 

Сегодня очень противная промозглая погода. Настоящий октябрь… Поздравляю тебя, родная, с нашим юбилеем. Пять лет… Вспомнились все прошлые счастливые годы. Было грустно, хотелось чем-нибудь отметить этот день. 

Дорогая, живу мечтами, строю фантастические планы и всей силой существа своего жду их реализации. Как бы ни ужасна была война, но не все же лягут под пулями. Кто-нибудь будет и жить. Мне хочется быть в числе этих счастливцев и главным образом из-за вас, мои родные. Это желание, впрочем, у каждого. Жизнь сейчас лотерея, причем цена лотерейному билету не высока… 

Целую тебя, родная, крепко целую, как обнимаю. Сынка люблю и стараюсь представить себе его. Наверно, он очень сильно изменился. Поцелуй его и попроси писать папе письма. 

Твой Гуля. 

Мой адрес: Ленинград 167, почтовый ящик № 6 литер 6-Н Мис». 


Жена Игоря Грибеля — Сусанна Александровна Соркина, Сузя, как называют ее все в нашей семье, родилась 18 июня 1914 года. Она училась с Игорем в одной школе. Потом окончила техникум строительных материалов (за 1,9 месяца — по почину «Даешь стране досрочно техников-технологов!»). Родила Игорю сына Володю. Работала в институте синтетического каучука.   

Во время войны с матерью и сыном находилась в эвакуации в Омске. Год служила в санитарном поезде. Прорыв блокады Сузя встретила в Ленинграде — в Лавру, где размещался главный эвакогоспиталь, их поезд привез раненых. «Сестры плакали, что раненые никак не реагировали на прорыв блокады…» — вспоминала она.  

Виктор Конецкий вспоминал не раз, как в мае 1945 года мать разбудила его и сказала, что объявлено об окончании войны, а он перевернулся на другой бок и продолжал спать: «Я всегда знал, что мы победим. Но лишь теперь понимаю, как никогда, какой ценой мы победили»…  

После войны Сусанна Александровна поступила на службу в Институт прикладной химии. Ее работа носила секретный характер. Но теперь можно сказать, что Ленинскую премию по специальной технике в 1961 году С. А. Соркина и ее коллеги получили за работу над ракетным топливом, «за органический синтез продуктов особого назначения».  

Сын Сусанны Александровны и Игоря Викторовича Грибеля — Владимир Игоревич — химик, занимается научной работой.  

Родители Сусанны Александровны — Дора Ильинична (1889—1973) и Александр Яковлевич (1884—1951) Соркины были врачами, дерматологами по специальности. Оба закончили Тартуский университет. Во время блокады именно А. Я. Соркин попытался спасти умирающую Матюню и каким-то неведомым образом устроил ее отправку в больницу им. 25 Октября. Он же и похоронил обеих на Пискаревском кладбище. Александр Яковлевич всю блокаду служил главным врачом госпиталя, который находился на улице Огородникова (Рижский пр.) и по долгу врача и по велению своего доброго сердца спас сотни людей. После войны великолепной библиотекой А. Я. Соркина пользовался Виктор Конецкий.


 II


Младшая дочь Конецких, Любовь Дмитриевна, родилась 26 (ст. ст.) сентября 1893 года.

В 1912 году окончила частный французский пансион Люси Ревиль, он находился на Ново-Исаакиевской ул., д. 14 (ныне улица Якубовича). Французским языком владела отлично.

Ближайшими подругами ее были Оляша (Ольга) Клем, дочь посла Бухарского, и Ольга Хохлова.

Муж Оляши — Робушка, Роберт Александрович Веселков-Кильшфедт — спас во время блокады детей Любови Дмитриевны: принес купленный где-то кусок масла, который она давала детям лизать…

С ноября 1913 года по июль 1914 года Любочка «работала на сцене в труппе Дягилева». Она оказалась в Париже со старшей сестрой Матильдой. Балетного образования у Любы не было, но она была принята в миманс и кордебалет. Побывала с труппой в Берлине, Праге, Париже, Лондоне и, по ее воспоминаниям, «многих меньших городах».

В Париже сестры Конецкие встретились с давней подругой Ольгой Хохловой, вместе выступали в кордебалете.


Ольга Хохлова была дочерью полковника русской императорской армии (по другим сведениям — генерала). Родилась 17 июня 1891 года в украинском городе Нежине. Живя в Петербурге, вдали от своих родных, она частенько гостила в доме Конецких и Марию Павловну Конецкую любовно называла мамой. 

За три дня до начала Первой мировой войны Любочка с Матильдой через Финляндию вернулись в Петроград, а Ольга осталась в Париже. Подруги переписывались.

В Париже Ольга познакомилась с Пабло Пикассо и 12 июля 1918 года стала его женой. Этот брак не был счастливым. 

В январе 1987 года Виктор Конецкий был в Париже, встречался с другом Пикассо Мишелем Лерис. Он знал Ольгу в 1920-е годы: «Была грациозна, аристократична, имела буржуазные привычки, представить ее балериной не могу… благодаря ей Пикассо стал светским человеком, что ему не нравилось».

Но картинам Пикассо «Ольгиного» периода присущ «классический язык гибких, поющих линий — язык умиротворения, счастья и любви». Его портрет «Ольга в кресле» считается одним из лучших портретов XX века.

Известно, что в отношениях с женщинами Пикассо действовал как разрушитель. Ольга ушла от мужа, не выдержав измен и ненависти, которую, по словам Пикассо, он стал испытывать к жене.

В 1958 году Любовь Дмитриевна попыталась разыскать Ольгу. Сообщение о смерти Ольги Степановны Хохловой пришло от Ильи Эренбурга.

О. С. Хохлова умерла в полном одиночестве в городской больнице г. Канны 11 февраля 1955 года от рака. Пикассо на ее похороны не приехал.


В семье Любочка считалась дурнушкой. Но что красота…

С юности в Любовь Дмитриевну был влюблен молодой офицер Николай Николаевич Радченко. Он был одним из первых в России военных радистов.

Во время Первой мировой войны он писал ей замечательные, полные надежды на взаимность, письма. А узнав, что «греза и зоренька» его выходит замуж за другого, повел себя как воистину любящий человек: «Очень рад за вас, Любаша, что Вы скоро будете вместе; глубоко чувствуется, что Виктор Вас здорово любит, очень хорошей, глубокой, такой проникновенной любовью… Храни Вас Господь. Ваш Николаич» (из письма Н. Н. Радченко Л. Д. Конецкой).

19 апреля 1917 года Любовь Дмитриевна Конецкая вышла замуж за Виктора Андреевича Штейнберга, ей было 23 года, жениху — 24.

Венчались молодые в Эстонской Исидоровской православной церкви.

На венчании Любовь Дмитриевна уронила кольцо — плохая примета, — и это всех расстроило…

Медовый месяц провели в Крыму. Брак этот поначалу был счастливым. Веселый, быстро располагающий к себе, Виктор Андреевич был и собою хорош — одни усы чего стоили. За усы и поклонение женской красоте в семействе был он прозван «Мопассаном»…

Николай Николаевич Радченко стал другом семьи, сохраняя прежние чувства к «маленькой вакханочке», как он называл Любовь Дмитриевну. Через шесть лет после ее замужества, плывя куда-то по Неве и Ладожскому озеру, он писал ей:


Дорогая, родная, несравненная, единственная, с добрым утром и, Бог даст, с веселым пробуждением. Сейчас полчаса 12-го и уже два часа как я мирно плыву на переполненном и весьма комфортабельном пароходе. Ужасно грустно и как-то больно защемило сердце после третьего свистка: я жадными глазами смотрел и искал Вас; конечно, это глупо и было бы жестоко с моей стороны ожидать Вас, но глупое сердце не подчиняется логике и рассудку и хочет чуда, так мне страшно хотелось увидеть Вас… Вы знаете, что в моем чувстве к Вам нет греха, поэтому я беру на себя смелость написать «люблю». Да, люблю, люблю, дорогая моя радость и смысл жизни, и счастлив, что могу и имею право любить Вас и никого более. Много Вы во мне не понимаете, вернее критически и, может быть, недоверчиво относитесь к проявлению моего чувства, но я уверен, Вы знаете и чувствуете всю его необъятность, искренность, самоотверженность и глубину. Ах, родная моя, почему Вы так далеко сейчас и все-таки Вы вся здесь со мной… Вы, конечно, в церкви сегодня не были и мне не пожелали доброго путешествия? Это не упрек, Боже меня сохрани; я хорошо помню мудрое восточное изречение: «Не думай, что любимый тобой человек всегда занят тобой, как ты им». Поэтому прошу Вас не обращать на такие слова Вашего внимания, хорошо? Если не будет сильно качать, то продолжу эту записочку в озере, а пока с добрым утром и, пожалуй, с летом. Ваш Николаич.


Любовь Дмитриевна любила мужа. Из огорчений одно — десять лет не было детей.

Она служила в Петроградском частном коммерческом банке, в Компроде Московского района «в должности заведующей Подотделом трудового Пайка Отдела Статистики Района» на Измайловском проспекте, в Мариинском театре (ГАТОБ) — артисткой миманса (до 1922 г. в штате, затем вне штата до 1926 г.).

За год до рождения первенца Любовь Дмитриевна поступила в Управление по постройке хлебозавода ЛСПО, где в конторе производителя работ служила делопроизводителем, «являясь практически машинисткой, ведущей делопроизводство».

В 1927 году родился сын Олег, а через два года — сын Виктор. Рождение детей стало возможно только после операции, которую Любови Дмитриевне сделал профессор Джанелидзе.

Через два года, после рождения второго ребенка, ее брак с Виктором Андреевичем рухнул. Что тому причиной — судить не будем. Скажу лишь, что, несмотря на второй брак с Надиной Бернгардовной Зальтуп, Виктор Андреевич не перестал любить Любовь Дмитриевну и заботился о детях.

Фон, на котором произошел разрыв, был страшен.


                                  ИЗ ДОКУМЕНТОВ АРХИВА ПРОКУРАТУРЫ


От нарследователя М. Р-на

В. А. Штейнберга

11 мая 1922 г. я принял камеру нарследователя 1 отд. В. О. р-на, и вот спустя почти 10 лет я вынужден, настоящим рапортом, ходатайствовать перед Вами об освобождении меня от занимаемой должности по целому ряду обстоятельств катастрофического для меня характера: в 1925 г. я заболел туберкулезом (горловое кровотечение), но до сегодняшнего дня, при наличии этой тяжелой болезни, которая перешла в tbc. 2 ст., я продолжал по мере сил работать.

С февраля 1931 г. меня постигло еще большее несчастье. Моя жена заболела смертельной болезнью — фибра саркома. После длительного пребывания в больнице (с 26.04 по 26.05 с. г.) и тяжелой операции — удаление злокачественной опухоли, появилась надежда на ее спасение, однако в настоящее время появилась новая опухоль, идущая к сердцу, — операция невозможна и единственный способ лечения — лучи Рентгена — разрушают ее организм. Ее болезнь от нее скрывается, при содействии пользующих ее врачей. Двое маленьких детей (2 года и 4 года), инвалид жена — угасающая на глазах — мое психическое состояние таково, что я не только нести работу следователя не могу, а с моей стороны было бы нечестно задерживать за собой столь ответственное место, я нахожусь в бредовом состоянии, а потому прошу меня освободить от занимаемой должности. Если в моей жизни в ближайшее время появится хоть маленький просвет, я сам приду в Прокуратуру и буду просить вновь вернуть мне должность Нарспеца, ту должность, которой я отдал лучшие 10 лет моей жизни.

В. Штейнберг.

31.07.1931 г.


Ни разу на протяжении своей долгой жизни Любовь Дмитриевна не рассказывала сыновьям о том, что она пережила в те годы… 

В семье Любови Дмитриевны Конецкой часто устраивались вечеринки — приглашались подруги, сестры, другие родственники. Под скромную закуску веселились так, «как я потом не видел», по словам ее сына Виктора.

Любовь Дмитриевна посвятила себя детям. Она была рядом с ними в блокадном Ленинграде, в эвакуации — во Фрунзе (работала хинизатором и сдавала кровь, пригодную лишь на противомалярийную сыворотку) и в Омске.

В архиве Виктора Конецкого сохранилось «Меню» новогодней ночи 1943 года — это было во Фрунзе. Его «составила» Любовь Дмитриевна, а сын разукрасил праздничный листочек елочкой и зайцем. Новогодний стол был следующим: «Салат a,la оливье. A,la плов. Чай, пирог».


Во Фрунзе Любовь Дмитриевна встретилась с Н. Н. Радченко, который в то время жил там, он и приютил ее с детьми в своем сарайчике. У Николая Николаевича была жена Екатерина Михайловна и двое сыновей… 

Здесь замечу, что судьба не пощадила и Н. Н. Радченко. Но везло ему фантастически.

Первый раз его арестовали в 1932 году в Ленинграде, он просидел около года и был выслан с семьей в Киргизию в деревню Карабалты, работал там на строительстве сахарного завода. Когда строительство закончилось, в 1936 году направили на стройку в Воронежскую область, но он скоро вернулся в Киргизию и поселился во Фрунзе.

В начале 1938 года его снова арестовали и приговорили к расстрелу. Трудно сказать теперь, каким чудом удалось Николаю Николаевичу добиться отмены расстрела и отделаться ссылкой в Медвежьегорск (где-то около Кандалакши). Более того — ссылка была недолгой, и перед войной он вернулся во Фрунзе и работал… в Госплане Киргизии начальником отдела сводного планирования… Членом партии никогда не был…

После войны работал в Кишиневе в министерстве пищевой, затем — вкусовой (была и такая) промышленности, одно время даже в должности зам. министра, затем — главным инженером Молдаввино.

После войны, в 1947 году, тяжело болея, Любовь Дмитриевна писала Н. Н. Радченко:

«Вот теперь я смогу уйти из этого мира, Николаич, с улыбкой Вас благословляя. Много, много грехов да простится Вам за ласковое письмецо мне к 17-му сентябрю, друг милый, старый друг… Спасибо Вам за него большое. Как Вы здоровы сейчас и что Екатерина Михайловна…»

Больше они не встречались. Но после смерти Николая Николаевича, в 1948 году, Любовь Дмитриевна ездила в Кишинев, была на кладбище, где он упокоен, и много «молилась и вспоминала», как рассказывал сын Радченко Никита.

А хоронили Н. Н. Радченко «с музыкой и церковным хором»…

После войны, с 1945 года, когда сыновья поступили в Военно-морское училище, Любовь Дмитриевна работала в театре им. Кирова агентом, контролером, лаборантом, и даже старшим пожарным в пожарно-сторожевой охране. Но все ее мысли — о сыновьях. 


                            ПИСЬМО Л. Д. КОНЕЦКОЙ — В. С. ПИКУЛЮ:


Милый Валентин Саввич. Спасибо за такой исчерпывающий ответ. Очень, очень всему рада, Вашей Веронике низкий поясной поклон. Я завидую ее возможностям. Увы, я не умею владеть и требовать. До боли тяжело, но полная растерянность, когда нужна сила. Быть может, виной тому, что выросла я в семье без мужчины (мама и трое старших сестер), поэтому, может быть, и характер мягче, чем требуется. Да дети мои не считаются со мной. Говорят, что любят, но я и этому не верю, доказательств хочется.

Вы спрашиваете про Олега. Он семьянин, у него чудесная, умная жена, но так уже вся в его власти. Двое детей — девочки. Олег не пьет, не курит. Любит только семью и книги. Любит также старину, особенно русскую. Пишет какую-то очень большую философскую писанину, но нам с Виктором читать не дает. Давал двум большим писателям. Те говорили Виктору, что вещь совершенно замечательная, но непроходимая. Много лет тому назад он написал для альманаха маленькие рассказы, очень хорошо, но сейчас больше не хочет.

Вику очень раздражает, что трудно сейчас писать, и он решил уйти плавать. Он всю зиму занимался, выдержал прекрасно все испытания и ушел пока 2-м помощником капитана. Сейчас он в Лондоне, затем пойдет на Алжир и т. д. Я одна в квартире, тоскливо? И да и нет, конечно, тоскливо без него, но я так безумно устала за прошлый год, что пока еще не пришла в себя. Ушел он 25 октября на т/х «Челюскинец», а будет обратно, вероятно, весной. Сбылась его мечта — только очень трудно. Да у меня хватит хозяйских дел, потому что я все делаю замедленными темпами, лет-то мне «только» 75!

Очень, чрезвычайно хочу поговорить с вами, увидеть Веронику (она очень элегантная, а я обожаю элегантных женщин) и поучиться у нее. Здесь одна моя подруга (лет 30-ти, у меня много таких!) хочет в декабре повезти меня в Ригу и Таллин. Конечно, если буду здорова, Бог даст, заеду к Вам… Я живу сейчас этой мечтой — обожаю путешествовать.

Вы прислали мне выписку моих мимансов. Две мои родные сестры актрисы. Я с ними жила вместе всю жизнь до замужества. Жили мы на Екатерининском канале…

09.68


Умерла Л. Д. Конецкая 4 октября 1971 года. Похоронена на Богословском кладбище рядом с мужем Виктором Андреевичем.


                                 Л. Д. КОНЕЦКАЯ — СЫНУ ВИКТОРУ:


ВСЕГДА ПОМНИ: Цель жизни — служение флоту, укрепление морского могущества Родины.

В трудные минуты требовать от себя как коммуниста больше, чем от других, в минуты успеха отказываться от славы и почета для себя и выдвигать тех, кто помогал и содействовал.

Не подчиняться женщине, но быть рыцарем в отношении любимой и всех женщин.

Неустанно совершенствоваться, прежде всего в морском деле, затем культурный уровень — философия и искусство в первую очередь.

Ставить службу выше дружбы, но дружбу — выше всех других отношений. Ничего не жалеть для других.

Заставлять себя поступаться своими желаниями в мелочах и никогда не отступать в крупном, принципиальном, даже если это очень трудно.

Быть всегда честным и говорить правду, особенно когда это тебе не выгодно.

Выпивать только для компании и вовремя останавливаться, пить без свинства.

Всегда владеть собою, не проявлять своих чувств и настроений, воспитывать волю и характер.

Научиться подавлять свои плохие желания.  


III


Семья Штейнбергов переехала в Петербург в середине XIX века из Вильно.

Недавно я листала в Публичной библиотеке «Указатель города Вильно» 1864 года и поинтересовалась — что же представлял собой город, находящийся в 662 верстах от Санкт-Петербурга…

Мещанский город, с населением в 69 464 человека. Два монастыря, 11 православных церквей, 22 костела, 2 евангелическо-лютеранских церкви, мечеть.

При составлении «Указателя» оказалось, что многие улицы Вильно не имеют названий или же названия свои утратили… И главный начальник края утвердил новые названия. Размах его фантазий удивляет: Абрамовиговский переулок, например, был переименован громко в Губернаторский, Безымянная улица — в Миллионную… А вот Безымянному переулку не повезло: его окрестили Глухим.

«После Глазкова г. Вильно один из самых здоровых городов и может быть причислен к северной полосе по малой своей смертности…» — говорится в «Указателе».

Вот в этом здоровом городке и родился в 1858 году Андрей Семенович Штейнберг (до принятия православия — Мендель Шлиом).

Вероятно, у семьи Штейнберг были немалые средства, так как Андрею Семеновичу удалось получить медицинское образование в Петербурге — в 1888 году он окончил медицинский курс. Имел практику и «свою вывеску» на Садовой улице. Андрей Семенович был хорошим дантистом.

Умер А. С. Штейнберг 12 февраля 1922 года.

Его жена, Евгения Николаевна (Зельда Абрамовна), родилась в 1871 году. Она запомнилась родным доброй и набожной женщиной. После смерти мужа жила со старшим сыном Александром. Умерла 26 ноября 1939 года.

Место захоронения Штейнбергов неизвестно.

Старший сын Андрея Семеновича и Евгении Николаевны, Александр Андреевич, родился 27 июня 1888 года в Санкт-Петербурге. 

30 ноября 1903 года причтом церкви Ремесленного училища цесаревича Николая ученик 8 класса Десятой гимназии Александр Андреевич Штейнберг, был крещен «и присоединен к православной кафолической церкви с наречением Александром в честь святого Александра Невского».

Окончил гимназию с отличными отметками по всем предметам и в августе 1905 года принят в число студентов Петербургского университета на юридический факультет. 

До революции Александр Андреевич служил присяжным поверенным и присяжным стряпчим, а после — членом Петроградской губернской коллегии защитников по уголовным и гражданским делам при Петрогубсуде.

Семьей он не обзавелся. Собою Александр Андреевич был очень хорош, нравился женщинам и вовсю пользовался этим… Он был книгочеем и некоторые книги из его библиотеки, не погибшие в блокаду и не проданные после войны на рынке Балтийского вокзала, хранятся в личной библиотеке Виктора Конецкого. Среди них 10-томное издание Суворина Сочинений А. С. Пушкина.

А. А. Штейнберг умер в Ленинграде во время блокады. Место его захоронения неизвестно.

Сохранилось письмо, написанное Александром Андреевичем племяннику Олегу в 1934 году.


Ленинград, 30 октября 1934 г.

Мой милый, дорогой Олег, поздравляю тебя с Днем Ангела и от всей души желаю тебе здоровья и всякого счастья. Расти большой и счастливый.

Я очень, очень жалею, что не могу сам прийти тебя поздравить, но я болен и не могу выходить на улицу.

Ты помнишь, когда я был у вас последний раз, то уже был простужен.

Посылаю тебе в подарок Глобус. Это такой шар, который изображает Землю, на которой мы все живем.

Ты скоро начнешь учиться и глобус тебе понадобится.

Мамося тебе объяснит все.

Крепко тебя целую и обнимаю. Твой дядя Шура.


Виктор Андреевич Штейнберг, младший сын Андрея Семеновича и Евгении Николаевны, родился в Петербурге 12 июля 1892 года. 

Крещен был 22 июня 1902 года в Петербургской Входоиерусалимской Знаменской церкви. В августе 1912 года поступил в Санкт-Петербургскую Десятую гимназию, в которой «обучался при отличном поведении».

13 августа 1913 года зачислен студентом на юридический факультет Петербургского университета. Известно, что во время учебы в университете он еще и работал — в Петроградском частном коммерческом банке, конторщиком. Здесь в 1915 году Виктор Андреевич и познакомился с будущей женой Любовью Дмитриевной.

Виктор Андреевич был отличным гимнастом. Рассказывал сыновьям, как во время каких-то праздников в Царском Селе крутил «солнышко» перед очами самого императора.

В августе 1916 года Виктор Андреевич был призван на военную службу — служил санитаром в военно-полевом госпитале.

В сентябре 1918 года В. А. Штейнберг восстановился в университете и окончил полный его курс в 1919 году, но государственные экзамены не сдавал. Работал в технической комиссии при комиссаре народного банка, инспектором РК инспекции путей сообщения. С 1922 года — народным следователем в 14-м отделении на Васильевском острове, старшим следователем областной прокуратуры  Ленинграда, военным прокурором, старшим следователем транспортной прокуратуры Октябрьской железной дороги, а с 1937 года — помощником прокурора Октябрьской железной дороги по надзору за следствием, помощником военного прокурора военно-транспортной прокуратуры Октябрьской железной дороги в звании майора юстиции.

О характере его работы в те годы мы можем лишь догадываться. 


ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ПРОКУРАТУРОЙ


Прокуратура Российской Федерации

Прокуратура Санкт-Петербурга

9-2-98

Уважаемая Татьяна Валентиновна!

На Ваше письмо сообщаю, что имеющиеся в ведомственном архиве прокуратуры Санкт-Петербурга документы на Штейнберга В. А. носят служебный характер и закрыты для доступа исследователей.

Заместитель прокурора города

старший советник юстиции М. Ф. Попов.


Во время войны, в сентябре 1943 года, по причине дистрофии, Виктор Андреевич был переведен в Омск и работал там в должности помощника военного прокурора железной дороги. 

С 1945 по 1951 год служил помощником прокурора Октябрьской железной дороги по судебному надзору, после чего был освобожден с должности «в связи с переходом на инвалидность 2 группы».

Награжден медалями «За оборону Ленинграда», «За Победу», «ХХХ лет Советской армии».

Умер В. А. Штейнберг 22 января 1952 года. Похоронен на Богословском кладбище.


Из года в год навещаю дорогие Виктору Викторовичу могилы, но так и не нашла, как ни старалась, могилу Надины Бернгардовны — второй жены отца.

Официально их брак не был оформлен. Надина пережила Виктора Андреевича почти на двадцать лет.

Любовь Дмитриевна всю жизнь сохраняла с ней добрые отношения. Она же и проводила ее в последний путь.

После войны, когда дом, в котором отец с Надиной жили на Васильевском острове, пошел на капремонт, они поселились на канале Круштейна и заняли маленькую комнатушку в большой коммунальной квартире, в которой проживала Любовь Дмитриевна с сыновьями.

Для властной и самолюбивой Любови Дмитриевны это соседство было нелегким… Отец всю жизнь чувствовал свою вину перед ней и сыновьями… Надина старалась быть незаметной…

Сыновья были уже воспитанниками военно-морского училища и дома появлялись редко. А когда появлялись, их встречала мать, к столу робко присаживался отец и смотрел на сыновей «своими грустными, как у оленя, глазами»…

Высокая, худая, молчаливая Надина — много горя носила в себе эта женщина. Родственников в Ленинграде и детей у нее не было. Во время блокады, она, немка, служила судебным исполнителем... 


IV


Свою автобиографию Виктор Конецкий обычно начинал словами: «Я из разночинцев, русский, баловень судьбы, пьющий, родился в 1929 году — год Великого перелома у нас и Великой депрессии в Америке — шестого июня,  в един день с А. С. Пушкиным, что, конечно же, не случайно, и бывшим президентом Индонезии Сукарно» (13).

Произошло это в родильном доме Видемана, что на Васильевском острове.

Крестили в Никольском соборе 26 декабря 1934 года. Крестная — Зинаида Дмитриевна Грибель, сестра матери.

Зарождение и развитие сознания Виктора целиком определялось влиянием матери. Отец приходил в дом «когда мог или хотел». Обычно его визиты заканчивались страшными истериками и обмороками матери…

В школу Вика, так звали дома, пошел в 1937 году, сразу во 2-й класс. Школа № 12 находилась на Красной улице, недалеко от взорванного храма Спас на Водах. Школу Виктор ненавидел. Писать и читать научился рано и уже до школы знал книги Жюля Верна, Стивенсона — их читала ему тетя Матюня. «И обошлось вовсе без сказок»…

Радость тех лет — занятия в изокружке, а затем в изостудии Дворца пионеров. Со своим преподавателем — Деборой Иосифовной Рязанской — Виктор Конецкий поддерживал отношения долгие годы, вплоть до ее кончины.


Убежден, что если бы не война, то не стал бы ни моряком, ни писателем — обязательно живописцем. И обязательно — великим, не меньше Гойи или Рафаэля.

До войны я занимался во Дворце пионеров у Деборы Иосифовны Рязанской. Еще совсем маленьким мне было неудобно оттого, что я рисую лучше ее, и она это сама мне говорила. Помню, после летних каникул показывала мне свою — холодную, даже ядовитую в зелени живопись — и плакала оттого, что пишет плохо. Потом вытерла слезы и все щурилась, щурилась на свои работы, а потом смотрела на меня с надеждой и, конечно, вздыхала…


А мать иногда говорила, смотря на нарисованное: «Се лев, а не собака!»…


Войну встретил вместе с матерью и братом на Украине, близ Диканьки.

Дорога домой, ранение брата, страх за него…


Еще до войны у меня была флегмона под коленкой. Я всю жизнь врал, что это шрам от осколка снаряда. И ни один хирург ни разу не усомнился в моем вранье. Врал всю жизнь и даже не знаю, в чем была цель моего вранья. А вот то, что в шею контузило под Диканькой, не говорил никому и никогда.


Виктор Викторович вспоминать блокаду не любил. Но память возвращала и возвращала его в те дни, кажется, помимо его воли. Иногда, когда вспоминался отец, он мог рассказать, как зимой 42-го мать отправила его к отцу на Витебский вокзал, где тот служил, и отец дал ему кусочек плавленого сыра… Когда возвращался домой, попал под артобстрел в переулке Ильича… Вспоминались еще дольки сушеной дыни, которые присвлал в блокадный город Джамбул, — мать давала детям их сосать перед сном… 


Меньше всего за время литературной работы я написал о нечеловеческих муках блокады — голоде, холоде, смерти. Но в памяти и душе блокада оставалась и остается всегда.

Сидишь с пишущей машинкой, уходишь в кошмар тех времен. А потом начинается: «Что вы сюда столько трупов напихали? Как это так: они у вас в дворовой мусорной яме? И подростки их изо льда вырубают? Зачем эти страсти? Нет, уважаемый, мы такими страстями читателя запугивать не собираемся». Дело не в запугивании читателя. Уж больно не вписываются блокадные фантазии в устоявшиеся каноны всех видов и типов военной прозы. А как иначе? Если вы хотите знать, тогда примите эти ужасные картинки. И знайте.


Пишут, что я мальчишкой пережил блокаду и все видел. Не было там мальчишеских глаз. Все глаза были одинаково на лбу. Если только они могли туда вылезти.

…Мы жили в коммуналке, часть которой смотрела окнами на канал, который теперь называется Адмиралтейским. Окна вылетели при первой же бомбежке. Комнаты на той стороне квартиры стали нежилыми. У нас там стояло пианино, чужое. Однажды на нем образовался сугроб.

Забудьте об электричестве! Вместо него коптилки. Выкиньте из головы отопление: никакого отопления! Буржуйка — и только-то.

Поколение, к которому принадлежала моя мама, еще и не такое видело. Устроить в доме печурку для них не составляло особого труда. Брали бак, к нему приваривали или приклеивали трубу, которую высовывали в форточку. И все тепло. Так жили.

Жгли все, что горит. Я отлично помню, у нас была большущая картина «Сирень». Это полотно с пышным букетом мы кромсали ножницами и кормили им нашу буржуйку.

Думали только о еде, больше ни о чем. Выстрелов и стрельбы уже не боялись, все это для нас было уже на втором плане.

Маме ничего не доставалось. Она все нам с братом подсовывала. А сама? Бог знает, как она умудрялась жить и откуда у нее брались силы. Это материнство, это необъяснимо. Поймете ли?

Страшно-нелепое обрушивалось на матерей, если в зиму 1941/42 г. их детенышу исполнялось двенадцать лет. Ребенок разом переходил на половинный паек. Детьми тогда считались только те, кто младше двенадцати лет. После этого рубежа существа превращались в иждивенцев, то есть вполне взрослых дармоедов.

Помню, что к середине блокадного периода ребенок привыкал получать 250 граммов хлеба, и матери к этому тоже привыкали. Как только ребенку исполнялось двенадцать лет, он сразу же переходил на половинный паек и получал знаменитые теперь 125 граммов. Блокадная норма не менялась до тех пор, пока не достигнешь призывного возраста или не пойдешь работать и попадешь в категорию ремесленников. Ремесленники получали рабочую карточку — 400 граммов.

Несказанно повезло! К двадцать второму июня мне исполнилось двенадцать лет и шестнадцать дней. Так что в блокаду я попал готовым дармоедом и, возможно, поэтому выжил: перемен не было, я точно въехал в эти 125 граммов…


Ужас неимоверный: людоедство. Около Смоленского кладбища я наткнулся на труп с вырезанными ягодицами. Это была зима 1941-го — 1942-го. Какой месяц — не помню. Нам было не до месяцев.

Так как наш сосед, по мирным временам скрипач Мариинского театра, эвакуировался, на его место вселили семью рабочих с Кировского завода — двенадцать детей. Вскоре для нас, младших, самым страшным стало пройти отрезок от дверей нашей комнаты до выхода. Поскольку надо было передвигаться, приходилось идти, ощупывая застывшие трупы.


На Смоленское кладбище, к бабе Мане, мать водила нас во время блокады не раз и не два… сильная была женщина…

В эвакуацию уезжали с Финляндского вокзала — добирались пешком, вещи везли на детских санках. Отец не провожал. В пассажирских вагонах до Ладоги (потом — только в телячьих вагонах).

На перегоне между Ленинградом и Ладогой эшелон остановился и все, кто мог, стали ломать ветки сосновые, чтобы настаивать их иголки. Я вылез тоже, но почти ничего не принес — нижние ветки все были уже обломаны.

По эвакоудостоверению выдавали кашу с салом. Сразу много было есть нельзя, а остановиться было почти невозможно. У матери дикий понос. Ее хотели выкинуть из поезда прямо на ходу — она ходила под себя…Спас ее спирт, который солдаты силком влили ей в глотку… Она долго лежала в беспамятстве, а потом пришла в себя…

Страх потерять мать был во мне всегда. Я впадал в ужас, когда она просто выходила из дома по какой-то необходимости...


У Бузулука — мы там долго стояли — еды не осталось совсем, мать дала что-то на обмен и я пошел в ближайшую деревню — принес молока и кусочек сливочного масла.


Семья Конецких была вывезена из блокадного города 8 апреля 1942 года по Дороге жизни. 

В эвакуации — во Фрунзе — учиться Виктор не хотел, школу прогуливал, проводя время за чтением и рисованием. Тогда впервые был прочитан Джек Лондон.

«Бегал» на фронт, но вернулся — пожалел мать.

Попадал в милицию за кражу стакана с урюком на рынке. В милиции избили, но у него начался тяжелый приступ малярии и на следующий день после «кражи» отпустили домой, отдав ворованный стакан. «Ценная вещь, его же продать можно было!»

Потом с пацанами воровали мостики через арыки, на дрова…

Когда отца перевели на службу в Омск, Любовь Дмитриевна с сыновьями поехала к нему…

«Там отец впервые поймал меня на краже табака…»

Как только блокада Ленинграда была снята, мать засобиралась домой, и осенью 1944 года Конецкие вернулись на родной канал Круштейна.


Надо было снова ходить в школу, а я за блокаду отупел. Школу прогуливал, ходил по улицам и читал объявления о приеме в ФЗУ. А по вечерам ходил в Таврический дворец, в вечерние классы художественного училища…


Но судьба распорядилась по-своему. В августе 1945 года Виктор Штейнберг стал воспитанником Ленинградского Военно-морского подготовительного училища.

Училище находилось в здании бывшего приюта принца Ольденбургского, напротив которого стоит памятник М. Ю. Лермонтову, на Приютской улице, в доме 3.


Один блат в моей жизни был — отец был знаком с начальником училища Николаем Юльевичем Авраамовым и замолвил за нас с братом слово. За войну мы отупели и экзамены как положено выдержать не могли. В училище Авраамов меня не замечал.

Днем учились, а по ночам ремонтировали училище, вытаскивали бревна из Обводного канала, разгружали вагоны на железнодорожных вокзалах, готовились к парадам, ночью же ходили в баню. Днем отмывали свою блокадную копоть гражданские люди.


Первые годы учебы освящены встречей с морем — на всю жизнь запомнилась практика на паруснике «Учеба» в военном лагере «Серая лошадь» в Графской Лахте, что на южном берегу Финского залива… Самым большим приобретением этих лет стали друзья. Многие из них — Юлий Филиппов, Марат Крыжажановский, Алексей Кирносов — тянулись к литературе, искусству, искали выход своим гуманитарным способностям.


Год за годом от жизни своей отрываю. 

Молодость, счастье — кому отдаю? 

Страшно и больно видеть порою 

Силу железной руки...


Случайно ли появление этих стихов в дневнике воспитанника Виктора Штейнберга? 


Смерш у нас в училище зря время не терял. И потому после экспроприации из наших дружных рядов погорельцев я тоже существовал под дамокловым мечом, ибо в анкетах среди «близких» родственников никогда не указывал своих дядей. Веселое было время.


                                                    ИЗ СТАРЫХ ГАЗЕТ

 

                                             Предъявлен счет библиотеке

 

В нашем училище есть неплохая фундаментальная библиотека. Мы не знаем количества всех книг — говорят, что их там десятки тысяч, но мы знаем, что в двух ящиках, которые стоят на столе, есть десятка 2—4 книг, которые предоставляются воспитанникам. Заглянешь в один из ящиков и приятное воспоминание о детстве овладевает тобой. «Возмутитель спокойствия», «Последний из могикан», «Мараккотова бездна», «История юнги» и другие хорошие книги лежат в этих ящиках. Они читаются легко, увлекательно, но их мы прочли еще в 7 классе. Сейчас нас, третьекурсников, интересуют более серьезные книги, которые, к сожалению, достать очень трудно.

По истории мы проходим очень серьезный материал. Для того чтобы хорошо изучить его, преподаватели рекомендуют читать произведения В. И. Ленина, опубликованные в ХХI томе. Но достать этот том очень трудно, т. к. библиотека имеет всего лишь несколько экземпляров этих произведений. Очень тяжело достать воспитаннику новинки художественной литературы. Так, например, роман Ильи Эренбурга «Буря» до сих пор никто из нас не мог прочитать. Не достать также «Обломова» и «Фауста», которые мы изучаем. Нам хочется также прочитать книги Синклера, Драйзера, Кронина и Голсуорси. Но библиотекарь тов. Андрианова нам заявляет, что эти книги не для воспитанников. Спрашивается, для кого же они? По-видимому, для «избранных» читателей, которым тов. Андрианова выдает книги из-под прилавка.

Следует отметить, что в библиотеке нет каталога, выбрать нужную книгу нет возможности.

Мы считаем ненормальным явлением и то, что в библиотеке создаются очень большие очереди. Почти все личное время мы вынуждены тратить на то, чтобы обменять книгу. На обмене работает только один человек, который не может в короткое время обслужить всех.

В. Штейнберг, В. Шорохов, Ю. Филиппов, Ю. Коробицын.

 

Заметка эта была опубликована в 1948 году в газете училища. 

В архиве Виктора Конецкого сохранился читательский формуляр тех лет. Круг чтения: Р. Роллан, В. Каверин, Ги де Мопассан, О. Форш, Т. Драйзер, М. Горький, К. Паустовский, Д. Голсуорси, А. Куприн, К. Станиславский, С. Цвейг, О. Уайльд, А. Блок, стихи К. Симонова, дневники Д. Фурманова, Плутарх…

 

                                               ИЗ ДНЕВНИКА 1947 года

 

Надо попробовать записать то, о чем думал в эти 30 дней. Основной вопрос, как всегда, это вопрос о жизни, ее целях, возможностях, о смысле. Все время вертится мысль о полной бесцельности существования вообще всего человечества…

Интересно то, что для меня наука, университет, вообще мысли — это самоцель, это то же, что танцы для одного или водка для другого…

 

Я предпочитаю эгоистов, думающих и заботящихся только о себе, вероятно потому, что о них не надо заботиться, не надо быть им обязанным, т. е. не свободным. 

Хочется рисовать, т. е. опять надо убедиться в том, что ничего не можешь. Могу ли я что-либо? 


Хотеть и быть уверенным — значит добиться. 


Я никогда не теряю головы — это плохо, т. к. иные по ступки можно сделать лишь в таком состоянии, а сделать хочется. 


Верить — быть обязанным, а это самое страшное, это потеря свободы. Я хочу перенести горе, чтобы быть значительнее, выше в своих (и чужих) глазах. 


Единственное, что приближает к жизни, — это любовь. Боясь жизни, т. е. непрерывных, жестких связей, боюсь и любви. 


Для того чтобы примириться с действительностью, я должен уйти от нее. Это значит заняться искусством. Только в нем можно найти то, что нужно. Только в него можно уйти от жизни и одновременно изменить жизнь. Поэтому так и ищешь в себе задатки. 


Чувствую, как медленно, медленно, но неуклонно, по капелькам собирается во мне мужество отчаяния. И знаю, верю, что наберется его столько, сколько нужно для того, чтобы вспыхнуть и сгореть быстро. Верю, хочу верить в это. Хочу уважать себя и видеть в этом цель своей жизни. 

 

Я беру из книг только то, что созрело уже во мне. Если я сам не живу, то умею мечтать о жизни, и театр мне не нужен… 

 

30 сентября 1948 года Виктор Штейнберг принял присягу. 

После окончания Подготовительного военно-морского училища стал курсантом 1-го Балтийского высшего военно-морского училища. Судьба была определена на годы вперед — учеба, морская практика, казарма. Будущий офицер-штурман. Но была еще иллюзия, что можно совместить военное дело с литературой, и даже не иллюзия, а вполне реальная возможность. В 1948 году вместе с Юлием Филипповым он поступает в Ленинградский университет на русское отделение филологического факультета. Экзамены они сдают экстерном — всегда на «хорошо» и «отлично». Введение в языкознание, русский фольклор, античная литература, логика, введение в литературоведение — какие далекие от военного дела предметы….

 

Когда-нибудь напишу, как мы с другом Юлькой поступили в университет на филфак и являлись в храм-университет с палашами на боках при всем блеске формы и с таким же блеском толкали экзамены, и профессора ставили нас в пример штатным студентам-оболдуям, которым мы безмерно и безнадежно завидовали. Ведь учились мы на экстернате и основной была военно-морская бурса… 

А как интересно и страшно являться к профессорам для сдачи экзамена на дом!.. И почему теперь экстернаты отменили?.. А через год министр обороны Булганин отдал приказ о запрещении курсантам военных учебных заведений получать параллельно гражданское образование, — чтобы в будущем не имели бы лазейки для дера на гражданку. И мы с Юлькой вылетели с филфака. И очень даже вовремя вылетели, ибо и сами бы ушли — старорусский язык или латынь никак уж с теорией торпедной стрельбы не соединяются…

 

Через всю жизнь Виктор Конецкий пронес память о Юлии Филиппове, друге, во многом повлиявшем на становление его как гражданина и писателя. 

Судьба этого человека вместила в себя весь кошмар военной и послевоенной жизни страны и во многом типична для поколения, к которому принадлежит Виктор Конецкий. 

Юлий Петрович Филиппов родился 3 марта 1928 года в деревне Романово Ленинградской области (ныне Псковская обл.).

О своей довоенной жизни Юлий Филиппов рассказывал друзьям так.

 

…Мать, неграмотная, нервная, издерганная тяжелой жизнью женщина. Все свои силы она положила на то, чтобы дать возможность жить и учиться нам, троим ее сыновьям. 

В 30-е годы она перенесла очень много неприятностей из-за отца, т. к. тот был склонен к пьянству и часто оставался в кругу сомнительных женщин. Будучи домохозяйкой и неплохой портнихой-самоучкой, она прирабатывала и всячески старалась материально поддержать нас, хотела сохранить целостность семьи и ради этого шла на компромиссы с отцом…

Отец работал в ленинградском торговом порту служащим, позже понял всю низость своего поведения и сделался семьянином-чиновником, оставшись замкнутым и внешне не ласковым.

Жить семье в пять человек на его заработок в 600—700 рублей было трудновато. Старший брат Женя после 7-летки пошел в железнодорожный техникум. Но ему жалкой стипендии не хватало. Я учился в школе, был порядочным озорником и очень много приносил хлопот матери. Хотя я и был отличником в школе, но поведение мое не блистало. Учеба мне давалась легко, а все остальное время я проводил с пацанами на улице, за городом. Сейчас я удивляюсь тому, сравнительно мягкому отношению ко мне со стороны матери. Правда, мне частенько от нее доставалось, и после побоев я замыкался в себе. Это развило во мне упрямство, делать все наперекор сказанному или то, что считал я нужным.

В 1940-м году я… убежал из дома. Найдя сотоварища, мы подались… на юг, на Черное море. Наше «путешествие» длилось недолго: мы не успели доехать до Москвы после 10—12 дней бесконечных пересадок, были задержаны и доставлены домой.

Интересно, что дома меня не колотили, не ругали. Всех, наверное, просто удивила моя способность на неожиданные трюки. Отношение ко мне изменилось.

После смерти матери обязанности «хозяйки» упали на меня. Идя в школу, я брал только тетради и продуктовую сумку с деньгами. Учил уроки на уроках, т. к. после занятий шел по магазинам и закупал провизию. Дома находил где-нибудь в грязи младшего братишку, заставлял его «помогать» и мы начинали готовить обед. В 6—7 часов вечера приходил с работы отец и из техникума старший брат. По субботам происходила стирка: стирали отец и я. Старшему брату приходилось возиться с чертежами: он был отличником. Так продолжалось до войны…

В смысле воспитания я от родителей получил мало. Меня воспитала школа, улица и книги. Я очень много читал, и мать часто отнимала от меня их, прятала и даже колотила. Когда я читал, то становился глух и нем: я жил книгой. Ну, конечно, на просьбы матери сходить куда-нибудь я не обращал внимания.

Карманных денег мы, конечно, не имели. Я это легко переносил, не нуждался в них остро. Но старшему брату было труднее. И мне до сих пор его жалко.

Отец, после смерти матери, много хворал, но с первых дней войны он был взят в отряды МПВО. Оклад за ним сохранился, и мы с братьями на него жили.


В сентябре 1941 года Юлий поступил в ремесленное училище. 

В 1947 году в своем дневнике он вспоминал это время.

 

Коля питался со мной в ремесленном училище по снисхождению директора. 

Отец ухитрялся получать на меня и братьев продкарточки, но от нас это скрывал.

Блокада, холод. Артобстрелы. Отец дичает. Не хочет помочь старшему брату Жене, хотя и имеет на руках три продкарточки. Женя начал курить. «Когда куришь, меньше хочется есть», — говорил он. К субботе, когда он приходил домой из техникума, мы с Колей оставляли ему немного хлеба.

Дома холодно, нет воды, света. Две недели Женя не приходил домой. Умер от голода в общежитии техникума. Я целую ночь плакал. Хотел сделать что-нибудь отцу. Даже думал убить его топором за Женю, но обессиленный не смог бы этого сделать. Ругался с отцом и обещал пойти в милицию… Он чуть не задушил меня. Это был уже не человек, а зверь. Он начал скупать вещи умерших и помогать в питании Коле. По сговоренности шестилетний Коля давал мне часть пайка, который мы получали в училище…

Все продукты отец хранил в чемодане, а ключ носил с собой. Мы подобрали ключ и, когда он уходил дежурить, похищали по горсти сырой крупы и съедали ее.

10 марта 1942 года меня с РУ эвакуировали. Отец не отпустил со мной Колю. Прощаясь с братом, я отдал ему ключ от «чемодана жизни». Оба плакали…

В марте 1942 года с эшелоном ремесленников я был эвакуирован в Тбилиси. Около двух месяцев я жил на улице. Все вещи, что я успел захватить из Ленинграда, прожил. Был уже на грани воровства, но это почему-то претило мне, и я решил… пойти на фронт. Попал я в воинский эшелон, но фронта не увидел — стал воспитанником музкоманды части НКВД, а позже пехотного училища. Два года я жил в 60 км южнее Тбилиси. Там вступил в комсомол в декабре 1942 года, мне было 14 лет. Я был и барабанщиком, и горнистом, и рассыльным.

Часто приходилось делать походы в горы: там было много банд из дезертиров, которые нарушали границу со стороны Турции. Я в свои 14 лет без сожаления смотрел на изменников Родины и ни разу не плакал, когда их расстреливали группами и поодиночке. Я разучился плакать.

Коллектив в музкоманде был чудный, молодые ребята, ростовчане, десятиклассники. Они воспитывали меня неплохо. Я закончил 6 классов, больше не мог: все время уходило на походы, облавы, выезды.

Я увидел природу Грузии и… разочаровался. Меня тянуло в Ленинград, на родину. Только посмотреть, а там хоть трава не расти…

В 1944 году командование меня отпустило, я приехал домой и никого не нашел. Узнал, что отец умер…

Я пошел в комендатуру и попросился на фронт. А меня направили в образцовый оркестр Ленфронта…

Когда стало организовываться наше Подготовительное училище, я пошел туда в музкоманду, стал учиться в 7-м классе в заочной школе. Год пролетел незаметно. И я стал учиться в этом училище.


Но вначале Юлий сделал все для того, чтобы найти брата Колю. 

Николай Петрович Филиппов помнит, как заплакал Юлий, добравшись в селение Сару, что близ Пржевальска, в колонию имени Дзержинского, когда увидел повзрослевшего, белобрысого от солнца младшего братишку.

Потом была дорога домой, полная приключений, попытки устроить Колю в Нахимовское училище.

 

Приходит каждый выходной братишка, а ему нечего дать, даже на эскимо. Неудобно мне старшему перед младшим. Продаю с рук туалетное мыло и отдаю ему деньги. Сам отвык от наличия карманных денег и стараюсь приучить себя ненавидеть лишнюю роскошь в моем положении — ходить в театры, кино… Свои расходы на все (бумагу, зубной порошок) свожу до минимума…. 


Для Юлия Филиппова послевоенные годы учебы в Подготии, а затем в 1-м Балтийском военно-морском училище были освящены дружбой с Виктором Конецким, и не только с ним, запойным чтением, ведением дневников, страстным желанием найти свое место в жизни. 

Тут и выяснилось, что к гуманитарным наукам тянет больше, чем к военным. Но если Виктор «проклиная, клялся служить», то Юлий себя ограничивать не собирался.

Ю. Филиппов писал друзьям:

 

За войну я привык надеяться только на себя. Да больше и не на кого было! На всю жизнь я останусь благодарен тем юношам, которые воспитывали меня в Грузии. 

Но в Грузии я стал замкнутым, диким, всегда искал одиночества, очень много думал… Я уже тогда научился ненавидеть любое насилие над человеком и невзлюбил военную службу. Меня донимали постоянные мелочные придирки недалеких людей, которые стояли выше по служебной лестнице, по человеческим и умственным достоинствам. И даже три года в училище меня не перевоспитали и в аттестации указано, что я «невежлив по отношению к старшим по службе, имею привычку обсуждать действия старших». Это правда. Я за это часто терпел неприятности и меня считали «анархистом». Не знаю, какой из меня выйдет офицер, но думаю, что не такой, каких я встречал…

Я отдался учебе, стал увлекаться философией, марксизмом, политэкономией и литературой. Отсюда мое поступление на филологическое отделение университета….


Мы с Виктором переживаем кризис с литературой по университетской программе. Используем каждую минуту… Вдвоем легче заниматься. Учимся, как у Маяковского, «держа и вздымая друг друга». 


Да, у меня радость: Виктор за эти дни сдал основы марксизма-ленинизма на «5»! Молодчина! Жалко, что нас с ним разъединили. Их взвод «автономно» пойдет на шхуне «Надежда» и, наверное, числа с 12-го… 

 

В старшины на 3-м курсе я попал по понятным причинам: нас с Витей командир роты ненавидел за то, что мы частенько говорили правду на собраниях обо всем. Сначала он нас перевел в разные классы, заявив, что он командует по принципу: «разделяй и властвуй», а мы, мол, разлагаем вдвоем дисциплину. Потом мы поступили в университет, стали вести себя тихо и прилично, заниматься (нам могли запретить ходить в университет). 

Хорошая успеваемость и желание командира роты разъединить нас с Викой сделали свое дело: я стал старшиной.


В воскресенье мы с Виктором ездили к студентам филфака: нам хочется устроить встречу студентов с курсантами. Пусть культурные люди пробудят у наших ребят все то святое, которое похоронено за годы пребывания в училище… Мы выпускаем свою стенгазету, готовим грандиозную конференцию по книге Ажаева «Далеко от Москвы». Думали провести ее в этот вторник, но парад и очередное комсомольское собрание не дают возможности… 


В этом году мы с Викой будем впитывать в себя, как губки, все, что сможем из искусства, литературы, живописи, архитектуры, музыки и театров. В месяц мы живем 2—3 дня, когда бываем в городе. А когда нехватка времени — живем вдвойне, потому что ценим время. Люди, свободно располагающие временем, часто проходят безразлично мимо вещей, о которых мы из-за отсутствия такого только мечтаем… 

1948 г.

 
В ХХ веке не нова 
Свобода мысли, но не слова. 
Я думаю, но я молчу. 
Не потому, что не хочу 
Сказать того, о чем мечтаю. 
Нет, не поэтому!.. Я знаю — 
Будет день такой, когда 
За «неположенное» слово 
Не будут ждать тебя оковы, 
Не будут страхом муровать 
Наш юный разум. И года 
Исканий наших, заблуждений, 
Душевных искренних суждений 
Зажгутся пламенным огнем. 
И мы с тобою заживем, 
Не сковывая ум замком 
Навешанным оттуда, свыше, 
И, лицемерной лжи не слыша, 
Не скажем «да», коль это «нет», 
Увидим настоящий свет — 
Свободы мысли, слова, чувства 
В семье, на улице, в искусстве… 
Все это будет!.. А сейчас 
В беседе дружеской подчас 
Наедине отводим душу, 
Живую мысль в себе не душим 
И нашим ищущим умом 
Частенько мы с тобой вдвоем 
Приходим к этой мысли снова, 
Что нет у нас свободы слова. 
 

Эти стихи 21-летний Юлий посвятил Виктору Конецкому.


В 1950 году Ю. Филиппов решил демобилизоваться — мучили дикие головные боли. Он лег в госпиталь подлечиться и обдумать дальнейшие жизненные планы. Друзья по училищу в это время были на практике. 

 

                ИЗ ПЕРЕПИСКИ ВИКТОРА КОНЕЦКОГО  И ЮЛИЯ ФИЛИППОВА

 

Здорово, дружище, не морской бродяга!

Приветствую твой оптимизм и любовь к жизни во всех ее паршивых проявлениях!

Суббота, большая приборка, сакую в каюте (складе) у боцмана и пишу на его журнале. Рядом давит Волк. Ночью стоял на вахте и любовался в дальномер Питером и Петергофом, а теперь нужно «добирать».

Строевую характеристику я тебе выслал из Либавы в начале месяца. Ее получение тобой очень важно, если не для комиссии, то для представления туда, куда будешь поступать. Комсомольскую характеристику и членские карточки получи в училище.

Волк бормочет во сне и сползает с груды дождевой одежды и спасательных нагрудников все ниже и ниже. Пущай падает!

С филфаком (твоим отношением к нему) вполне согласен. Да, не душа книги, а форма, да — не работа, а мразь. Изучать же глубоко структуру языка вряд ли нужно в нашем возрасте, а позже — да.

О юридической и следовательской работе. Учти: это временная, наиболее низкая судебная должность. Вне твоего желания тебя будут продвигать по службе и от живой работы попадешь в бухгалтерию.

Мамоська пишет о работе в кино. Я целиком поддерживаю ее, в смысле качества получаемых знаний и наблюдений за жизнью, не мешающих участию в ней.

Но время учения, в определенном смысле, можно считать потерянным.

Слушай, важное дело. В твоем классе двое выиграли по облигациям. Проверь свои, может, господь бог пошлет тебе свободу на половину?

Советую уже начать заниматься подготовкой к экзаменам.

Волк упал и разжился на сигарету, поворчал и опять влез на полку. Сижу дымлю, в открытый иллюминатор несется дикая какофония — смесь из добрых десяти пластинок, которые крутят на всех кораблях вокруг. «Пой, моя хорошая, в поле жито скошено» и десятки финских, польских, немецких транспортов идут в Питер за этим житом. Они меня злят.

За стихи спасибо, хорошие — это экспромт?

За меня не беспокойся — я не пропаду, да и эта паршивая (хотел сказать собачья) служба прелесть свою имеет. Приеду — расскажу.

Олегу дай тумака за меня (буквально) и мамку мою тоже как-нибудь не больно стукни. Пишите!

Без баб мореход Витька.

15.07.50.

Кронштадт.

 

Юлий Петрович!

Приветствую Вас и поздравляю с совершением долбления Вашего черепа.

Интересуюсь звуком, который испускает он в сей момент. Ну, ладно, в сторону шутки. Нельзя служить, когда в желудке и т. д.

Как самочувствие? Как с самым основным (демобилизацией)? Куда думаешь подаваться?

О деньгах могу сказать только то, что мы все в полном смысле без копейки. Твои гроши надо получать через училище.

Электротехнику сдал на «4». Мечтаю об отпуске. На земле был раза два. В Риге удалось царапнуть, но это не то. Без Вас пить — совсем не то ощущение. Ну, уж приеду!

Марат прислал письмо… Описывал нравы в части. Просто жуть. Учиться ему заочно запретили. Но он обо всем пишет юмористически-иронически — молодец!

Передавай привет всем, кого увидишь!

Поправляйся скорее, а то, наверное, ошалел от лежания.

Жму лапу. Виктор.

Кронштадт.

 

Здорово. Рыжий, идейный!

Горд твоими успехами больше, нежели своими. Разжалован «за дерзость старшему по званию и постоянно-высокомерное (!) отношение к флотскому составу». Сейчас просто доволен этим, а сперва (не кривя душой) было неприятно.

Палец поранил жестяной банкой с сухарями (образец 44 года!), которыми мы создавали (упорно, в течение 20 часов!) заворот кишок, находясь в шлюпочном походе. Все — больше новостей нет. За папиросы, конверты и т. д. — спасибо.

Свое муторное настроение брось к чертовой матери. Скажу тебе по секрету, что кажется мне — твое настроение не от сложностей с метрикой, а от чего-то, тоже связанного с рождаемостью. Только не смей злиться, собака. Здесь я повелительно гляжу тебе в глаза (зенки). Ты не знаешь, когда я дойду до фигурных скобок? Решил модернизировать синтаксис. Работа эта пока идет успешно. Твою работу и экстернат приветствую лишь в случае полнейшей невозможности совмещать очную учебу и работу.

Пиши. Виктор.

Без даты.


Сегодня выхожу из госпиталя. Куда пойти учиться? На филфак не тянет, слишком узко. Литературу я не брошу никогда, но залезать сейчас в нее до конца не хочется: рановато. 

От юридического отговаривают и Любовь Дмитриевна, и Виктор Андреевич, и Олег. А мне хочется выбрать самое искреннее, поближе к людям, вроде работы следователя.

Литература — мой стержень, но хочется залезть куда-нибудь еще. Потом братишка. Эта работа поможет жить и поставить его на ноги.

Бодр, весел и несуразен. Страшно оптимистично. Жму лапу. До скорой встречи.

Юлий.

Без даты.

 

Вика, итак, жду документы, рву и мечу. Врач говорит, что дней через 10-ть меня демобилизуют подчистую как негодного к военной службе. 

Пока «живу». Койки нет, в кармане хитрая увольнительная на 10 дней от 10 час. до 22 час… Хожу в госпиталь, мне еще две недели будут вставлять через нос в череп железки, чтобы не зарастал проход.

Теперь надо идти учиться. Филфак отставил. Он дает форму литературы, а идти ради нее — глупо. Не хочу «искать разгадку тайны в строгой технологии стиха». Форму узнаем самостоятельно. Меня больше интересует содержание.

Пока упираюсь на юридический (только следователем, но не прокурором, не судьей, не адвокатом тем более). Надо быстрей становиться на ноги самому и работать, помогать братишке.

Можно шимануть на международный и иностранное право. Шибко  интересная штука. За подготовку к вступительным экзаменам еще не взялся.

Был у адмирала, он сказал: из шмуток дадим все, что положено, а на квартиру не рассчитывай (только очередь!).

Ну-с, все, «сер», пока все. Передавай привет всем эфиопам.

Крепко жму руку. Юлька.

11.07.50.

 

Юлий хотел и мог писать и, вероятно, добился бы своего, если бы безбытность и бездомность позволили учиться дальше. 

После демобилизации меньше года он учился на юрфаке  ЛГУ. Затем пошел работать на Кировский завод — был секретарем комитета комсомола завода, уволился, поступил на работу в Институт цветных металлов, много ездил по стране — искал алмазы в Якутии, на Северном Урале и Дальнем Востоке.

Ни на что не жаловался, писал не часто, на тяжелые подробности жизни был скуп: «В мае месяце я ходил пешком за зарплатой на партию, попал как раз в половодье и еле добрался до Усть-Укса, нес с собой большие деньги — 150 тысяч. Искупался в воде и немного прихворнул…»

 

Судьба не разлучала друзей, они встречались, радовались успехам друг друга. 

В январе 1960 года Юлий Филиппов ушел из жизни — повесился на крюке от люстры. Ему было 32 года.

Похоронен Юлий Петрович Филиппов на Красненьком кладбище.

 

                              ВИКТОР КОНЕЦКИЙ — НИКОЛАЮ ФИЛИППОВУ:

 

Хорошее и грустное ты мне письмо написал, Коля!

Очень рад его получить, потому что чувствую в тебе то духовное движение, то отсутствие покоя, без которого, вероятно, не может жить на этом свете человек, если он есть человек.

Я тоже многим обязан Юльке. Он первый приохотил и меня к серьезным книгам. Боль за него остается во мне, как и в тебе, навсегда. Иногда он снится мне. И тогда всегда кажется, что он сердит на меня, и кажется, что я виноват в происшедшем, что не доглядел чего-то, не помог чем-то. Тяжело все это. Он бы стал большим писателем — я глубоко убежден в этом…

07.04.63.

 

                   ИЗ ДНЕВНИКОВ ВИКТОРА КОНЕЦКОГО 1949 — 1952 годов

 

Прошел год с тех пор, как мое сознание можно считать пробудившимся. Не помню, каким толчком это было вызвано. Факт тот, что я начал думать.

Этот год был весьма для меня тяжелым, годом исканий, надежд, полного отчаяния. Короче, год испытания всех моих духовных сил.

Я сравнивал действительность с тем, что должно быть по теории. И никак не мог подогнать теорию к практике. Меня сбивало с толку ужасающее расстояние между минимальной и максимальной зарплатой, ужасала та спокойная сила, которая могучей рукой бросала людей труда не на то, что считаю нужным. Измученный сам, видя кругом таких же, я считал ужасающей несправедливостью так насиловать волю народа…

 

1949 г. Суть в том, что я не могу найти в жизни точку, которая притягивала бы меня всего целиком… 

Лилька… (Лиля Куприянова — друг юности, покончила с собой в 1950 году. — Т. А.). В обеспеченной семье. В школу с домашним образованием. Отсюда плохо учится — привычка не заниматься, хорошие отметки, восторг родителей, мысль о том, что она выше других. Первые трудности, с 8—9 класса сильное отставание, отвращение к учебе, интерес к мальчикам.

Университет, искание факультета (за полгода — три факультета), конфликт с матерью, мысли о бесполезности жизни, о том, что она никогда не будет полезна, осознание недостатков и полная пассивность, попытка самоубийства.

Попытка бросить университет, работа в книжном издательстве (девочка на посылках). Мысль и необходимость замужества.

Широкое лицо, всегда румяные щеки, резкие полумужские движения, широкий шаг. Почти незаметный переход от груди к бедрам, сильная спина — вся создает впечатление сильной и здоровой натуры. И только глаза грустные, дряблые веки и набрякшая голубая кожица под глазами — нервозность. Волосы светлые, колечки на лбу (вчера!).

 

Недавно кончил «Сагу о Форсайтах». Лейтмотив — любовь. Любовь, которая выливается из этого толстого тома, и ты в ней тонешь. Ты ею наслаждаешься. Автор изощряется, показывая любовь совершенно разных людей. Все остальное лишь фон. Готов поспорить с ним. 

 

1950 г. Выражение чувства, передача своего первоначального состояния другим и не лично, а через что-то! 

Слово и мысль возникают вместе, первые естественно служат для выражения второго, но чувства? Как их выражают?

Ритм, краска, линия, пространство — все сугубо материально, все имеет свой объем, а выражает то, что материально не существует вокруг нас, то, что внутри нас.

Какая все это муть!

 

25 марта мы с братом Олегом стояли у могилы Лильки, и земля падала на крышку гроба, а с горы открывалась равнина в голубой дымке. Весенняя грязь текла по дорожкам кладбища тихо-тихо, глухо шелестели черные ветки дерев… Я подумал и сказал Олегу, что кому-то из нас предстоит хоронить другого. Я понял, почувствовал неизбежность смерти, но страха не было, была радость от сознания жизни, от выпитой водки, от сознания причастности к чему-то большому. Олег сказал, что эта смерть нас сблизит, но я не чувствую этого… 

 

Все книги В. Каверина похожи одна на другую, но все одинаково возобновляют глохнущую любовь к жизни и не просто жизни, а жизни осмысленной и целеустремленной, наполняют верой во что-то лучшее в будущем… 

 

Идем на Ригу 1.06. Вчера начали с картошки — до двух ночи. С 14 до 16 стояли штурманскую вахту. Холодно. Прочел первые 16 страниц «Материализм и эмпириокритицизм», идет плохо. Настроение сложное, как музыка большого оркестра. 

 

Прошли Таллин. С 4 до 8 утра вахта. С 16 до 20 опять. Ночью — плавающие мины. «Материализм…» — тренировка для мозгов. 


Стояли в Кронштадте. Прочел книгу Льва Никулина «Жизнь есть деяние». Хорошо о Маяковском, показывает его как человека, прожившего всю жизнь в разладе с самим собой, всю жизнь делавшего то, что против его нутра, но что он считал нужным делать. 

 

Наконец я на буксире. Ноги легко пружинятся на плавно качающейся палубе, сильный влажный ветер ласкает лицо. Позади утомительная процедура увольнения, бесконечные построения, смотры, наставления. Впереди — Кронштадт. Я стою на носу и смотрю на черно-красные кирпичи города. Он медленно проходит по левому борту. За ним рисуются в предвечерней дымке силуэты больших кораблей, теплый Петровский парк. Круглится густым, темным пятном луковица купола Морского собора. Тихо. Мы курим. 

Буксир поворачивает влево и подходит к пирсу. Я первым прыгаю на грязные доски Арсенальной пристани, торопясь, выхожу в парк. Моя цель — почтамт и письмо матери…


Возвращаемся из похода в Ботнику (Ботнический залив. — Т. А.). Вчера произведен в рядовые. Смех и грех. «За постоянное высокомерное отношение к офицерскому составу». На минзаге «Урал» был дежурным по камбузу — ночью чистили картошку человек на 300. В 3 часа ночи проверка, а ребята полусонные и кто спит, кто полуочищенную картошку в чан бросает. У меня срезали лычки и козырек — разжаловали. Разжалование напоминало декабристов, когда срезали мои лычки. Когда же я начну ценить свою Жизнь? Моря я не брошу. Помирать буду на нем. Решено! В тяжелые моменты жизни у меня появляются минуты, наполненные осмысленной радостью жизни, верой в нее, восторгом. Объясняется легко — помогает мечта (особенно у слабых натур) на фоне черной действительности. 

Встретили двух американцев. Прекрасные корабли-красавцы. Но не приветствуют, сволочи! Нахально фотографируют…


Морская практика курсантов тех лет — учебный корабль «Комсомолец», минный заградитель «Неман», минный заградитель «Урал», канонерская лодка «Красное Знамя». 

Не обходилось и без неприятностей. Главная — потеря винтовки, о которой Виктор Конецкий позднее рассказал в книге «Вчерашние заботы», — закончилась благополучно.


Гарнизонная гауптвахта на 15 суток (там же, где сидел когда-то Суворов и Лермонтов). Матери я сообщил, что в числе лучших курсантов меня отправляют в загранкомандировку… А сам сидел на гауптвахте и вспоминал, что Лермонтову из ближайшей кухмистерской еду носили, его навестил Белинский — их первое знакомство. И все это меня очень подбадривало. То, что я нашел винтовку, — это чудо. Десять лет были бы мне обеспечены. А вообще было оскорбительно — отобрали ремень, сигареты… Мы строили трамвайную линию на Стрельну, вставали в 5 утра. Обед привозили. Брат обо мне тоже ничего не знал. 




Старший сын Любови Дмитриевны Конецкой и Виктора Андреевича Штейнберга — Олег — родился 5 июня 1927 года. Первенец, которого родители ждали десять лет. 

Войну он встретил на Украине, вместе с матерью и братом Виктором. На хуторе близ Диканьки мать снимала угол на летние каникулы детей. 

По дороге в Ленинград поезд, в котором они находились, бомбили немцы и Олега ранило осколком бомбы в левую руку между плечом и локтем. Ему было 14 лет. 

Самым страшным для матери и брата во время блокадной зимы 1942 года стал день, когда Олег заболел воспалением легких. 

О том времени Виктор вспоминал в неумелых стихах, сидя на лекции в Подготовительном военно-морском училище в 1949 году: 


 В доме большом и холодном

Там, у меня за спиной,

В комнате дальней и темной,

Брат мой лежал больной.

Рамы забиты фанерой,

Клей блестит на стене,

Пламя, дышащее струйкой,

Бьется в конфорках буржуйки.

Тихо и мертво кругом.

 

Уже не узнать, какими словами мать отмолила у Бога сына. А может быть, больному помогло масло, принесенное Робушкой…

Во Фрунзе, в эвакуации, Олег работал помощником чабана, в Омске — на 208-м военном заводе электриком, получал рабочую карточку. Там его ударило током и рабочие закопали его в землю, чтоб спасти. В выходные дни ездил на уборку картофеля — можно было наесться вволю. В эвакуации закончил восьмилетку. В октябре 1944 года завербовался на реэвакуационный 206-й военный завод электромонтером.

В армию Олега призвали в феврале 1945 года. Он попал в 20-й фронтовой запасной автополк — вывозили военную технику из Калининграда на немецких грузовиках и перегоняли ее в Ленинград.

В армии Олег окончил 3-месячные шоферские курсы.

В сентябре 1945 года по рапорту поступил на 2-й курс в Военно-морское подготовительное училище (09.45–11.47), закончил его и поступил в военно-морское училище им. Фрунзе.

Демобилизовался Олег с 3-го курса гидрографического факультета. Служить он не хотел — искал применение своим гуманитарным способностям.

В 1950 году поступил на факультет теории и истории искусства Института им. И. Е. Репина.

Во время учебы в институте Олег принимал участие в археологических экспедициях.


                                 ИЗ ПИСЕМ ОЛЕГА БРАТУ ВИКТОРУ

 

Вика, что мне тебе написать о моей жизни. Личной жизни у меня уже давно нет. Я живу собраниями разными, обсуждениями выставок и т. п. занятиями. Пишу все семинар по Сурикову. Ничего не получается (не совсем, но трудно). Эта же тема наверняка будет и на диплом, но, конечно, шире и проблемнее. Внутренне расту, это чувствую иногда очень ясно.

Моя задача в области ученья и вообще работы — это организоваться. Вторая задача более творческая и потому менее скучная. Суметь свое часто яркое и живое внутреннее, индивидуальное восприятие жизни свести к возможности использования в творческой работе (не важно какой, но направленной не для себя, а для какой-то общей цели). Это трудная штука.

Нужно делать так, чтобы не дать задушить свое «я» требованиями момента, т. е. абстрактной программой нашей жизни, сохранить свою «национальную форму» (т. е. индивидуальную форму), суметь ввести в себя содержание новой жизни. Видишь, опять я теоретизирую.

Читаю сейчас «Войну и мир». Огромное наслаждение испытываю. Просто трудно передать. То кажется, что написано так просто, что можно сесть и сразу так же писать, то ощущаешь, какой это огромный труд и какая гениальность в этой простоте заложены. Наташа и все герои как живые перед глазами. Эта жизненность искупает полностью его мутное философствование.

Если ты давно читал Толстого, перечитай сейчас, чтобы можно было в отпуске поговорить об этом.

Я здесь пришел еще к одному важному выводу. Я много прочел о Сурикове, много смотрел и вдумывался в его картины. И очень органично его теперь воспринимаю и совершенно другими глазами смотрю теперь на весь Русский музей.

Суриков — результат развития всего русского искусства, без которого он не мог бы появиться. Потому, узнавая его творчество, я как бы познаю и всю историю искусства русского, потому мне и легче понимать все остальное.

Я уверен, если бы ты так вплотную занялся Суриковым, то ты очень бы его полюбил. В нем сочетается большая красота с большой мыслью.

Еще о Толстом. Я забыл сказать вот о чем. Я попробовал понять, КАК он пишет. По-моему, он пользовался самыми простыми словами, понятиями. Он ими как бы лепит плотные литературные предметы и живые чувства. Например: «желтой меди таз с густым вишневым вареньем» или «зеленая жесткая трава с капельками росы».

Трудно объяснить это без конкретных примеров из текста. Дело в том, что он, видно, когда писал о вишне, то ощущал ее вкус во рту, а если писал о траве, то ощущал ее шершавость и влажность капелек росы.

То есть он мыслил не воздушными образами, а материальными, плотными, ощутительными. Я это почувствовал, понял только сейчас. А знал и раньше, что Флобер, когда описывал смерть, то сам чувствовал вкус мышьяка во рту.

Что Чайковский, когда писал «Пиковую даму» в каком-то итальянском городе, то не мог оставаться в этом городе после того, как по ходу действия «умер» Герман (так Чайковский ощущал горе от его смерти).

Об этом я знал, но теперь и чувствую. Понимаю, как это могло быть.

 

Сейчас перечел, плохо, но все же пошлю, т. к. хоть и плохо написал тебе, но сказал то, что хотел сказать.

Ты приедешь в половине мая?

Олег.

Без даты

 

Вика, ну, слушай, кончай злиться. Дело в том, что у меня последнее время были серьезные зачеты, один за другим. Готовился добросовестно. Эстетика, истор. материализм, история философии, политэкономия, скоро экзамен по западному искусству. Законспектировал много литературы. Могу похвастаться — на двух экзаменах зачеты поставили не спрашивая.

Кажется, в новогоднем номере «Огонька» напечатан рассказ твоего любимца Паустовского про Грига и девочку — дочь лесника. Действительно, очень хорошо. Поэтично, душевно, человечно. В том же номере рассказ Нагибина, но гораздо слабее. Слабее, как этот рассказ Паустовского, как и многих его же, Нагибина, рассказов. К Паустовскому иллюстрации Верейского. Пейзаж, настроение, этот фиорд с пароходами — хорошо, но образа в последнем рисунке он или не понял, или не сумел «донести» (образа девушки).

Вчера у меня с Юлием вышел незначительный конфликт на почве «копания в душе». Мне этот вид спорта нравится — ему нет. Я пытался доказать, что все великие писатели (истинно великие) были самокопателями, что хотя это до некоторой степени и отравляет жизнь человеку, но нельзя не будучи самокопателем быть хорошим психологом.

И еще. Ты в моих глазах обидел Левитана, сравнив его с Чеховым. У одного грусть красивая и зовущая к чему-то, у другого же (у Чехова) беспросветная грусть, доходящая до кривого зеркала, и кроме этой грусти ничего, ничего, на чем можно было бы отдохнуть, ни одного героя, жизнью которого, пускай и пессимистической и грустной, хотелось бы жить.

А вообще, мне бы хотелось посмотреть на северную природу, сравнить с действительностью свои представления о ней (частью родившиеся из твоих писем)…

Твой Олег.

Без даты

 

После окончания института в 1955 году Олег уехал работать… на ГЭС — в городе Жигулевске на монтажном участке Куйбышевской ГЭС год работал электромонтажником.

Затем вернулся в Ленинград и поступил в Русский музей научным сотрудником и оформителем, принимал участие в организации экспозиции советской живописи и выставок советских художников (Дейнеки, Машкова, Фаворского, Кардашова, Фрих-Хара, Чернышева), был хранителем постоянной экспозиции советского искусства. Работал над составлением научного каталога собрания советской живописи, над словарными статьями для тома «Ленинград» БСЭ о ленинградских живописцах.

Но Олег уволился из музея — он начал писать прозу.

В 1956 году он сменил фамилию Штейнберг на Базунова и объяснил это так: «9.02.56 в Ленинграде сменил фамилию отца на фамилию бабушки по матери, чтобы не пользоваться литературным псевдонимом».

Началом своей литературной деятельности Олег называл 1959 год. Но это год, когда он сделал решительный выбор в пользу литературы. Уже в 1957–1958 годах он занимался в литобъединении при ЛО СП СССР и состоял на учете в Комиссии по работе с молодыми авторами.

Первый рассказ — «Озимые» был опубликован в 1958 году в альманахе «Молодой Ленинград».

Первая книга Олега Базунова вышла лишь в 1977 году («Холмы, освещенные солнцем»). Тогда же он был принят в Союз писателей. Рекомендации ему дали Галина Цурикова, Борис Сергуненков и Д. С. Лихачев.

Дмитрий Сергеевич Лихачев писал: «У Олега Базунова свое и вполне точное место в литературе. Он мастер камерного жанра, мастер тонких наблюдений, своеобразных „размышлений художника“ и обладает замечательным чутьем русского языка.

Он очень своеобразен как писатель и очень скромен как писатель. У него немного произведений, но каждое отточено, закончено, написано без торопливости, и его проза напоминает поэзию — не ритмичностью, а характером тем и особенностями художественного видения мира».

На обсуждении книги «Холмы…» В. С. Шефнер заметил, что в книге «чувствуется индивидуальность и хорошая культура», а М. А. Дудин назвал его «хорошим писателем», но заметил, что он «будет не всем по вкусу».

 

Олега Викторовича Базунова не стало 12 октября 1992 года. Ему было 63 года. Похоронен на Волковском кладбище.

 

Из предисловия Д. С. Лихачева к повести Олега Базунова «Мореплаватель»: «Я верю, что Базунова не только будут читать в спокойной обстановке люди спокойного 21 века (я оптимист), но что у него появится довольно много сторонников, которые поймут необходимость такой прозы.

„Мореплаватель“ Базунова — это произведение музыкальное, это музыкальная проза, и, как во всяком музыкальном произведении, в нем нельзя выкинуть одну ноту и заменить ее другой: либо произведение принимается в целом, либо не принимается. Это произведение культуры…»

 

В журнале «Русский разъезд» был опубликован некролог на смерть О. В. Базунова. Вышел лишь первый номер этого журнала и вряд ли кто мог прочитать следующие строки:

«Ушел из жизни Олег Базунов. Ушел так же мужественно, как и жил. Ушел, как уходят уставшие от болезней и старости восточные люди…

В век расцвета советской культуры, когда „Восемь тысяч комиссаров“ в поте лица трудились, чтобы окончательно похерить русскую литературу, порвать традиции, уничтожить русскую религиозную мысль, он был незаметен и, превозмогая болезнь и голод, достойно служил Искусству.

Большой стилист и первооткрыватель новых литературных форм, он в своем „Мореплавателе“ пел трагическую песню истинного художника-мореплавателя, уносимого в море жизни и уплывающего навстречу солнцу сквозь штормы и бури.

Та же тема, но еще более широко решена в его поэме-симфонии „Тополь“, где он, как никто из живущих современников-писателей, рассказывал о времени и о себе.

Эстетика его лучших произведений зиждится на духовности, и подтекст его письма незрим для людей непосвященных и воспитанных на рациональном сознании однолинейной советской литературы. И было бы неверно кого-то убеждать в том, что Олег Базунов может явиться родоначальником целого, дотоле невиданного, в русской литературе направления. И было бы неверно кого-то убеждать в том, что на Олеге Базунове как бы закончился и Толстой, когда утверждали мысль о вредности советского искусства, видя в ней демоническое, бесовское начало. Он нашел те формы, которые можно назвать эзотерическими, а значит, не приносящими вреда „малым сим“…

И еще: есть нечто загадочное, а может быть, и пророческое в том, что Андрей Платонов (после долгого забвения) и Олег Базунов были напечатаны в одно и то же время в журнале „Новый мир“. Кажется, что это встреча двух мощных эпох…»

 

Слова эти написал Владимир Алексеев, считающий себя учеником Олега Викторовича Базунова.

Всю жизнь Олег был храним любовью одной женщины — Ирины Васильевны Пестряковой. Он был семейным человеком по всей своей сути, воспитанием дочерей — Марианны и Маши — занимался всерьез и передал им главное — умение видеть мир и ценить прекрасное.

Для дочерей, затем внучек он сочинял сказки, и некоторые из них сохранились на бумаге. Я люблю эти сказки, потому что в них — чистая детская душа Олега.

 

                                                ЖИЛА В ОКЕАНЕ РЫБА

 

В Океане жила Рыба. Она часто поднималась на поверхность и смотрела на Солнце. Когда Солнце закатывалось до края неба и садилось в воду, Рыба каждый раз пугалась, что оно тонет в Океане и вновь никогда уже не поднимется на небе. И каждый раз Рыба ныряла на дно Океана, в самую глубину, искать утонувшее Солнце, чтобы как можно скорее спасти его.

Однажды Океан был особенно бурен и зол. Ему показалось, что Солнце обходит его стороной. И вот он расколыхался, стараясь достать Солнце. В один из таких буйных дней Океан крикнул Рыбе: «Эй, Рыба, хватит тебе нырять в мою глубину. Мне это надоело. То ты плескаешься на самой поверхности, то ныряешь в самую глубину. Все мои обитатели — твари как твари, а что тебе надо?» Рыба очень испугалась океанского гнева, но набралась мужества и объяснила, что она любит Солнце и каждый раз ныряет за Солнцем. «Ты любишь Солнце? — совсем рассвирепел Океан. — Живешь во мне, а любишь эту несчастную медузу? Так знай, если ты еще раз так глубоко нырнешь, я сдавлю и расплющу тебя, и ты будешь плоской, как сушеная медуза».

Но так часто бывает, когда любовь велика: наступило время заката и, забыв об угрозе, Рыба в страхе нырнула на дно спасти утонувшее Солнце. И тогда злой Океан сплющил Рыбу. На следующий день, еле живая, Рыба поднялась на поверхность и, неуклюже плескаясь, смутно увидела Солнце одним-единственным глазом. И горько заплакала Рыба. «Что с тобой, Рыба? — спросило Солнце. — О чем ты плачешь?» Тогда Рыба рассказала Солнцу о своем горе. «Бедная Рыба! — сказало Солнце. — Ты в Океане, и я ничем не могу помочь тебе. Океан тебя сплющил и из рода в род так будет». Тогда Рыба стала просить, чтобы доброе Солнце хотя бы сделало так, чтобы Рыба могла смотреть на него тем и другим глазом сразу. «Мне тогда легче будет сносить мое безобразное уродство», — сказала Рыба. «Хорошо же, — ответило Солнце, — если ты так любишь меня, то пожелай очень сильно, и твой правый глаз перерастет на левую сторону». И действительно, так как Рыба желала этого очень сильно, ее правый глаз перерос на левую сторону. С тех пор потомки той Рыбы вполне смирились со своей участью и, по сей день живя в Океане, плавают на бледном боку, но смотрят на солнце двумя глазами.

 

                             ИЗ КУРСАНТСКИХ ПИСЕМ ВИКТОРА КОНЕЦКОГО

                                            МАТЕРИ И БРАТУ (1949 — 1950)

 

Родной и любимый мамулькин, целую и обнимаю тебя крепко-крепко. Пишу из Таллина с «Комсомольца». Говорят, что на днях пойдем в Питер. Чем черт не шутит — авось увидимся.

Корабль хороший. Пока он первый, с которого, грубо, по-нашему, говоря, «блевать не тянет». Чисто, пока просторно и уютно.

Завтра принимаем уголь.

Передай Олегу: пусть обязательно берет свитер — в море очень холодно. Пока шли в Таллин, я страшно замерз. В двух робах и бушлате, а все концы промерзли. Теперь все нормально.

Твой Вика. 2.06.49

 

5.06.49. Кронштадт.

Пришли в Кронштадт. Поздравляю тебя, мамулькин, и Олега. Если он идет на «Комсомолец», то: 1. Пусть захватит надувную подушку. 2. Пусть купит 1–1,5 кг конфет и самых дешевых сухарей (побольше). И не боится большого багажа, т. к. на «Комсомольце» большие рундуки и мест достаточно.

Интересно, как я спущу письмо, стоя на рейде?

Целую еще раз. Вика.

 

6.06.50. Здорово, братишка! Черт, какими бы судьбами узнать о тебе последние новости?

Сейчас уже 23 минуты шестого июня, а я только что вспомнил про то, что вчера ты родился. Забыл о 5-м начисто. Забыл и о себе, и о тебе, как всегда. По-свински не написал.

Сейчас стою собачью вахту (с 0 ч до 4 ч) и припухаю, т. к. напарник мой по прокладке, тип, которого я специально выбрал за любовь к пеленгованию, дрыхнет в кубрике, а маяков кругом до хрена и кавторанг терзает мою душу, как орел долбит печенку.

Да-с, так-то вот и живем.

Надеюсь, что в Кронштадте ждут меня конверты с хорошими новостями.

Читаю упорно «Материализм и эмпириокритицизм» Ильича, твердо решив рехнуться, но прочесть. Изредка шары заходят за шары и начинает болеть голова, т. к. решил переворачивать страницу, лишь поняв все прочитанное. Изредка, впадая в манию величия, спорю и исправляю автора, в надежде, что он уже не рассердится. Прочитываю в день 30 страниц.

Увлекся шахматами, благо есть очень сильный противник — Ральф Червинский. Сражаемся с ним по 5–6 раз в день. От меня пух и перья летят, но приятно замечать, что лучше начинаешь играть.

Вообще, если бы не артиллерия и астрономия, то было бы терпимо.

Черт, холодища в морских просторах! И жрать хочется.

Ну, кончаю. Мать целуй и будь с ней по-хорошему. Виктор.

 

14.07.50. Олег, кажется, сегодня смогу написать тебе более осмысленно, нежели прошлый раз.

Очень доволен тем, что с Юлием все в порядке и он с тобой. А ты? Не раздражает своим оптимизмом? Этот оптимизм имеет почву, а не воду под собой. Он, конечно, рано или поздно будет писать. Напиши, как он устроился в городе.

Мать, мать и еще раз мать. Поцелуй ее за меня. Подумай, сколько она пережила из-за нас.

Со мной сейчас все в порядке. Настроение хорошее (заметь: не плохое), и это серьезно. Прилив оптимизма и уверенности в том, что жизнь в конце концов даром не будет прожита.

Мечтаю о музыке. В отпуск всей шарагой будем ходить куда-нибудь, слушать ее. Изголодавшись по жизни, ее ценишь больше. Ты уже, наверное, не ценишь возможность проехать по городу на трамвае, да? Или пройти по вечернему Невскому, послушать ночной концерт.

Напиши, тянет или нет жить. Вопрос интересный. Могу из него сделать выводы о твоем психологическом состоянии.

Жму тебе изо всей силы лапу. В.

 

11.07.50. Родная моя, здравствуй! Соскучился зверски по вам. Так хочется обнять тебя, Собакевич!

Как жизнь? Как лето проходит? Была ли хоть раз за городом? Как здоровье? Надеюсь, что ты мне ответила на все эти вопросы и я, когда придем в Кронштадт, получу письмо от тебя.

Сейчас идем из Таллина в Балтийск. Это 30 миль от Кенигсберга.

В Свиноустье стояли несколько суток, водили в город, облазили все окрестности на катере. Интересного видел много — ведь чужая жизнь всегда интересна. Интересно все — начиная с людей и кончая городом.

Город весь разрушен и зарос. Все в зарослях цветущего жасмина, в аромате цветущей липы, некоторые дома окружены различными вьющимися растениями, оранжевая с красным черепица, хмель, дикий виноград. Шашечные, каменные мостовые. Между шашками — седоватый короткий мох, травка. Масса всевозможных цветущих кустов, большие яркие цветы, каштаны, седая ель, сплошь до самого верха спутанные плющом стройные высокие сосны, напоминающие кипарисы. И все это залито солнцем, все свежо утренней росой. Прямо дух захватывает. Не ожидал, что немцы в такой красоте жить могут.

Немного разрушенный католический собор, с огромными выбитыми окнами, сквозь которые видна живопись и опять вся в зелени, в тишине утра, в птичьем щебете.

Кругом последствия войны, но они придают большую романтику пейзажу. Полуистлевшие дощечки: «Осмотрено. Мин нет. Ефимов».

Одна из главных площадей названа Сталинской, на ней братская могила наших и надпись по-русски «покой». Вся площадь в липах, кругом битые дома, а с другой стороны река Свино.

Полячки одеваются очень пестро, рисунок и краски платьев хороши. Большинство мужчин днем ходят в коротких, до колен штанишках. С непривычки смешно. Поражает очень, очень большое количество детей…

 

22 января 1952 года умер Виктор Андреевич Штейнберг.

 

К водке меня приучил отец. В 1951 он уволился из прокуратуры, пил, единственной его радостью были наши с братом приходы домой… Всю жизнь почему-то говорил, что о смерти отца узнал в Полкалауте — это наша военная база в Финляндии близ Ханко. А как было на самом деле, я просто не помню. Помню, что приехал домой — отец лежал в маленькой комнате в прокурорском мундире… Отец очень гордился моим ранним вступлением в партию. С 1953 года я был коммунистом. Убежденным, но с большими критическими несогласиями по ряду коренных вопросов реальной политики партии. Отец же не был членом партии никогда. Удивительная для меня загадка…

 

Начиналась самостоятельная взрослая жизнь. В 1952 году, после окончания училища Виктор Штейнберг получил направление на Северный флот. Служить мечтал на Камчатке.

 

Когда было оглашено мое направление, вся рота смеялась. На спасатели! Я-то хотел на боевые корабли! Пропал за длинный язык, а может быть, фамилия подкачала…

 

                                                    ИЗ АТТЕСТАЦИИ

                                     курсанта-выпускника Штейнберга В. В.

 

Предан делу партии Ленина-Сталина и социалистической Родине. Бдителен, морально устойчив. Хранить военную и государственную тайну умеет. Много внимания уделял изучению основ марксизма-ленинизма. Глубоко изучил первоисточники и вел по ним содержательные конспекты.

В общественной работе принимал активное участие, работал в редколлегии стенной газеты роты и приобрел практические навыки.

Общее развитие и способности хорошие. Начитан, над учебными материалами работал глубоко. Свое время планировал умело. Склонен к анализу. Знания имеет прочные и хорошо их излагает.

На 4-м курсе специализировался по штурманской специальности. Свою специальность любит. Много и упорно работал над повышением своих специальных знаний. В штурманской работе аккуратен.

Дисциплинирован, имел 10 поощрений. По своему характеру живой, немного вспыльчив. В работе энергичен, настойчив и инициативен. Волевые качества развиты, требователен к себе, с подчиненных требовать может. Чувства долга и ответственности к порученному делу развиты. В среде товарищей общителен и пользуется авторитетом.

Физически развит, но страдает язвенной болезнью желудка. В походной жизни трудности переносит стойко, морской болезни не подвержен. Море и военно-морскую службу очень любит. Обучен управлению катером и шлюпкой под парусом и веслом.

Желает служить на тральщиках.

ВЫВОДЫ: 1. Достоин присвоения офицерского звания «ЛЕЙТЕНАНТ».

Целесообразно использовать командиром БЧ-1 ТЩ.

Командир роты капитан-лейтенант Якунченко

Начальник курса капитан 1 ранга Беккаревич

Начальник училища контр-адмирал Никитин.

 

Стажировка будущих офицеров ВМФ тех лет после окончания училища предполагала знание кораблей всех классов военно-морского флота.

Подводная лодка «Буки-8», «большие охотники», торпедные катера, эскадренный миноносец «Осмотрительный», тральщики — далеко не полный перечень типов судов и кораблей, на которых пришлось учиться Виктору Конецкому морской профессии.

Служить довелось на спасательных кораблях в 441-м отдельном дивизионе Аварийно-спасательной службы Северного флота. Командиром штурманской части (БЧ-1).

 

                               Выписка из личного дела Виктора Штейнберга

 

1. Аварийно-спасательное судно «Вайгач» СФ. Более 200 регистровых тонн. Штурман и помощник командира. 18.11.52–27.06.53. Баренцево и Норвежское моря.

2. Средний рыболовный траулер № 4139 (логгер). Весовое 400 тонн. Командир корабля. 1.07.53-3.10.53. Переход порт Беломорск — порт Владивосток СМП.

3. Аварийно-спасательное судно «Водолаз» СФ. Более 200 регистровых тонн. Штурман и помощник командира. 13.05.54. Баренцево и Норвежское моря.

4. Углерудовоз «Вытегра». Весовое 3200 тонн. 2-й помощник командира. 26.05.54–13.09.54. Балтийское и Северное моря.

5. Аварийно-спасательное судно «Водолаз» СФ. Более 200 регистровых тонн. Штурман и помощник командира. 19.09.54–20.10.54. Баренцево море.

 

                          ИЗ ПИСЕМ МАТЕРИ И БРАТУ С СЕВЕРНОГО ФЛОТА

 

Олег, чем дальше на север, тем беднее пейзаж, но воздействие его сильнее. Левитан не приходил на ум. Когда глядишь на все цвета яичного желтка, на бесконечные болота, на малиновую заросль кустарника, еще без единого зеленого листика… Пахнет от всего этого тем былинным спокойствием, которое ближе всего передано у Нестерова.

Раньше мне казалось, что эта былинность у Нестерова — дешевка, воздействие Рериха, оригинальничанье. Теперь вижу, что Левитан видел красоту в русской природе. Обычной, неказистой природе. Его природа живет, страдает, красиво (по-чеховски). А Нестеров написал то, что можно назвать старославянским духом…

Мурманск удивил нищетой и бледностью своего вида. В самом городе не был, но виден он был весь, т. к. стоит на горах.

Поехал в Ваенгу и вышел у Штаба в 17 часов. Мое назначение сохранилось, и я выехал в Дровяное. Здесь я узнал, что мой пароход через неделю уходит в большой поход на запад и я не пойду, т. к. оформление в этот поход через столицу и мне не успеть пройти все формальности. Обидно — но это не последний его поход. За меня идет штурманом старший лейтенант Басаргин — Олегин знакомый по подготии и Севастополю, я же завтра выеду на его пароход, который обеспечивает судоподъем в Кольском заливе. Через месяц он вернется и мы поменяемся. Я на своем пароходе был, познакомился с командиром, помощником и др. — хорошие люди, настоящие морские бродяги (особенно командир). Ни о каких литературах пока и думать нечего, т. к. я к серьезной работе, которая предстоит, совершенно не подготовлен и буду много учиться и работать…

18.11.52

 

Мамоськин, здорово, ребенок. Как у вас все? Так болит душа за дом и домашние дела, за то, что до сих пор не выслал деньги. На что ты живешь? Ведь кроме долгов ничего. За все время, как я попал на корабль, я был в базе 40 минут — пришли, взяли топливо и опять ушли, а чтобы получить гроши, надо самому идти в Штаб. И хоть до этого Штаба всего каких-нибудь 20 миль — мы обеспечивали подъем затонувшего в Кольском заливе аргентинского транспорта «Алкау-Кадет», — но попасть в него совершенно не возможно. Эти деньги самое главное для меня сейчас…

Сейчас я живу вообще очень хорошо… занимаюсь вовсю учебой…

Каюта выглядит так. Вот сейчас я сижу за столом — он большой, вделан в борт и переборку, лицом в корму. Справа от него — умывальник, над ним зеркало, над зеркалом — лампа. Левее этой лампы репродуктор, еще левее полка со спец. книгами. Под ней прямо передо мной портрет Маркса (хороший), внизу — твои балерины, которые пользуются колоссальным успехом и на меня очень хорошо, красиво действуют. На столе настольная лампа с черным колпаком — уютная и удобная; в алюминиевом стаканчике остроотточенные карандаши. Слева над столом иллюминатор. Всякие книжки навалены (уложены!) на столе по краям. На стенках еще таблицы позывных и другие красочные штуки, план акватории Мурманского порта, который я сам делал, таблицы лунных сизигий и квадратур и т. д…

Люди (офицеры) совсем простые, но очень хорошие. Особенно командир — ему 57 лет — симпатяга-ворчун. О нем и вообще о людях напишу потом. Подчиненных у меня 9 человек — тоже народ хороший, и пока я с ними в полном мире…

23.11.52

 

Ноябрь 1952 г. Матерь моя, симпатяга Собакевич, здравствуй!

Твой сын самым стопроцентным образом здоров и всем обеспечен, включая белье, которое он купил.

Теперь по поводам волнений.

1. В море почти совсем не бываю.

2. В море зимой ничего страшного нет — так же, как и летом.

3. Навигационная штурманская рубка и ходовая рубка у нас закрытого типа, обогревается грелками, хорошая одежка. Выскакиваешь на крыло мостика лишь на 1–2 минуты — взять пеленга.

4. Когда нужна будет посылка, то я напишу и перечислю все, что надо будет выслать, — тогда и пошлешь.

5. Высылать деньги буду тебе в размере 2/5 получки.

6. В основном все необходимое купить можно и в Мурманске, кроме книг, о которых и важно тебе позаботиться. Надо: «Учебное пособие для судового механика 3 класса по паровым и поршневым машинам»…

7. Мамоська, ты знаешь, что папа Пий 12 отлучил тебя от церкви 13 июля 1949 года? Да, как читающую коммунистическую литературу.

8. Сфотографируюсь обязательно, но срок сейчас не скажу.

9. Настроение у меня бодрое

Новый год, вероятно, буду ожидать на корабле, а если и буду в базе, то идти-то некуда, т. к. Дровяное — дыра.

Занимаюсь по-прежнему много и понемножку начинаю понимать происходящее вокруг.

Морозы были недавно очень сильные. Замерз у меня спирт в котелке магнитного компаса. Понимаешь ли, говорят, что при замерзании жидкость увеличивается, и правда, он у меня расширился и раздавил стекло, попортил магниты (сдвинул их). Что теперь мне с ним делать — еще не придумал. Пока же у меня стоит в каюте.

Получил доб. паек — 2 кило масла, печенье, 9 банок тресковых консервов. Что делать с маслом, так и не знаю. Треску здесь никто не ест, и мне она уже тоже опротивела.

Получил еще валенки с галошами.

Привет всем нашим. Привет и твоим театральным кумирам и богиням (Петровой и Войшнис). Им можешь передать, что если они приедут сюда — посмотреть на северное сияние, — то моряки их будут носить на руках.

Целую…

Большой твой Вика.

 

20.01.1953. Олег, мне не хочется писать об этом. Думаю потому, что словами не передашь того, что было без усиления и сгущения красок, а этого делать не хочется совсем — поверь.

Тральщик выбросило на камни с романтическим названием «Сундуки». Мы вышли по аварийной тревоге и пришли на место через 13 часов после аварии. Корабль лежал посреди гряды камней, между которыми кипел штормовой прибой.

Берег — отвесный, 180-метровая скала, черная. Корабль лежал на левом борту с креном = 30 гр., носом к берегу. На спасательных кораблях начальник аварийной партии — помощник капитана. Я исполнял эту должность, совмещая ее со штурманской работой.

Первая аварийная партия ушла на аварийный корабль без меня — командир корабля боялся остаться без штурмана, т. к. штормовая погода может заставить уйти от берега в море. (Это не из-за того, что он без меня не может плавать — это запросто, но стоять одному вахту невозможно.)

Ты, конечно, понимаешь, что, когда шлюпка во главе с водолазным специалистом пошла к кораблю, я чуть не плакал от обиды, но командир покрыл меня матом, и я утих.

Слабый прожектор не смог долго следить за шлюпкой, и она пропала среди черных, блестящих под его светом валов.

В 9 утра шлюпка вернулась, с тех пор — еще 7 раз — на аварийный корабль ходил я и каждый раз, когда я уходил туда, я не знал, вернусь ли назад, но, видя тот же вопрос в глазах матросов, держался соответственно.

Мне удалось перебросить на пароход 800-килограммовую помпу на шестерке (вынимали заднюю банку) и тонны 1,5 другого имущества, не считая людей.

Да. Корабль имел три пробоины: в 1-м, 2-м трюмах и машинном отделении, в последнем — пробоины были под фундаментом главных машин и заделать их не было возможности. Необходимо было беспрерывно производить откачку маш. отделения, даже в момент буксировки.

Не буду описывать этих семи рейсов. Мне, конечно, везло, т. к. обширного опыта управления перегруженной шлюпкой на штормовой прибойной волне, среди камней и у борта, лежащего на боку корабля, у меня не было. Да еще мороз и темнота.

На 3-и сутки работ, в 6-й раз вернувшись со всеми людьми, я пришел по вызову к командиру спасательных работ. Сидели в каюте 2 капитана второго ранга. Главный инженер и старик — командир спасательного корабля другого (не моего).

Инженер спросил, могу ли я перебросить на аварийный корабль еще одну 800-килограммовую помпу.

Я и люди не спали уже 3 суток, причем команда гребцов менялась, я же ходил бессменно. Также бессменно ходили со мной двое — оба поморы, северяне, много плававшие до службы и любящие все эти штуки.

Я, конечно, им благодарен за это.

Так дальше разговор. Я сидел у них в каюте мокрый, уставший, утомленный беспрерывным риском, в надутом спасательном жилете.

Погода ухудшалась еще больше и идти в этот грохочущий ад (прости за пышность, но это так) с перегруженной шлюпкой показалось мне явной гибелью.

Главный инженер протянул мне бланк радиограммы — командующий флотом приказывал во что бы то ни стало спасти корабль.

Надо было сказать, что в случае, если бы шлюпку разбило, то, даже несмотря на спасательные жилеты, 90 % людей погибло бы в бурунах на скалах, а остальные замерзли на берегу, т. к. жилье в 7 км от места аварии и ночь.

Я сказал, что пойду, и здесь впервые за весь разговор командир корабля — старик — взял слово.

«Вы знаете, — спросил он меня, — что на севере, зимой, ни разу из перевернувшейся шлюпки не спаслись все? Даже на тихой воде у кого-нибудь не выдерживает сердце ледяной воды. Вы когда-нибудь купались здесь? А я трижды, потому считаю, что идти туда сейчас с помпой — безумие».

После его слов я впервые понял, что решаю сейчас за жизнь десятка людей, с одной стороны, и за спасение 30 миллионов государственных денег — с другой.

Понимаешь, я впервые понял, что все это, что творится вокруг, не азартная игра, где я проверяю мужество, а что-то серьезное. И я испугался.

Инженер постучал портсигаром по радиограмме командующего и дал мне сигарету. Я сидел и думал. Решил так: я пойду с помпой, но за мной следом пойдет спасательный вельбот.

Мне сказали: «Идите спите 4 часа, до половины полной воды, и пусть отдыхают люди».

Помпу я не повез. Через 4 часа шторм стал еще больше. Аварийный корабль моментально скрывался с глаз за белой завесой брызг.

Мне было приказано идти на него, взяв с собой 3 мотористов (для работы у помпы) и обеспечивать откачку в момент снятия его с камней и оттягивания в море. Это был мой 7-й рейс и последний рейс.

Ждать было нельзя (со снятием), т. к. море все больше и больше калечило пароход. В момент большой опасности страха нет — слишком напряжены все силы и слишком занят, чтобы бояться. Есть лишь холодок в груди и дрожь в голосе, после победы над которой голос становится звонче и резче.

Это был кровавый рейс. Я не буду описывать его всего. Скажу только, что завезенный буксир помешал мне идти уже знакомым путем между знакомыми камнями. Пришлось идти незнакомым путем. Помогали прожектора, которыми следили за нами. Три парохода. Уже у самого аварийного корабля шлюпку трижды положило на борт (мы стали лицом к волне) и, приняв полтонны воды, я очутился среди камней аварийного корабля и берега.

Как нам удалось развернуться на волну и подойти к кораблю, я не знаю и не помню. Знаю одно, что командовал правильно, а люди работали как львы.

Итак, к моменту снятия аварийного корабля с камней на нем находилось две аварийных партии с нашего и другого корабля по 9 человек каждая и 8 человек осталось с аварийного корабля. Последние не имели спасательных жилетов. Мы распределили их по своим шлюпкам.

Итак, я должен был в случае, если аварийный корабль, будучи отпихнут в море, затонет, взять к себе в шлюпку еще 4 человека.

13 человек на шестерке в шторм!

Описывать все, что было на корабле, не буду. Самое неприятное — глухие, мощные удары корпуса по камням. И темнота.

У нас было 6 фальшвееров, они горят 4–5 минут, а после тьма делается кромешная. Палуба стоит под углом в 30 гр. Завалена сбитым такелажем, засыпана солью и рыбой — аварийный корабль шел с грузом рыбы. Для света зажгли ведра с мазутом. Волна перекатывается через борт, и бензин горит на ней. Люди измучены беспощадной борьбой с водой и нервным напряжением, шторм усиливается.

Совершенно ясно, что как только аварийный корабль будет снят с камней, он затонет. Шлюпки прыгают у бортов, как скаковые лошади. Один за другим рвутся фалиня. Я завожу их 5 штук на форштевень своей шлюпки, борта ее приказываю обвязать матрасами (из кают). В такой обстановке мы даем белую ракету-сигнал: «Усилить натяжение буксира, откачка идет успешно».

Старший на корабле — старлей с другого корабля.

Короче. Шлюпки были разбиты в щепки волной, у моей — эти 5 фалиней вырвали форштевень, а ее унесло. За три минуты до этого я приказал уйти из нее 2 матросам, которые находились в ней с топорами у фалиней — для немедленного ухода в случае затопления корабля.

Убрал я их оттуда, как видишь, вовремя.

Корабль стащили с камней, и он лег на другой борт. Залитые водой, заглохли помпы. Единственным спасением для нас было: аварийный корабль оттянут в море, и к его борту сможет подойти кто-нибудь из спасателей, чтобы взять людей. Единственная надежда была, что он не затонет раньше.

Мы собрали всех людей на кормовой надстройке. Люди с «краба» — без жилетов — нервничали. От нас до воды было метров шесть. Я сидел спиной к морю и закуривал, когда корма стала очень быстро тонуть. Волна захлестнула кормовую надстройку и рухнула мне на колени. Когда я вскочил, вокруг бушевала вода, в ней отчаянно барахтались люди, перебираясь к рубке, которая торчала из воды. Корабль быстро кренился.

Я схватился за сумку с ракетницей. Как всегда в такие моменты, кнопки заело. Меня накрыло с головой волной. Все это секунды. Наконец, удалось вырвать ракетницу и я выстрелил. Помню, что, вцепившись в шлюпбалку, увидел, как рассыпались над головой красные искры (это был сигнал о прекращении буксировки и спасении л/с).

Когда бросился к рубке, меня ударило волной, руки не выдержали и меня потащило к борту, но, очевидно, помирать было рано — вода хлынула в машинное отделение, вытолкнула из него воздух через раструбы вентиляторов, которые были рядом, и эта струя воздуха отбросила меня к рубке.

Выступавшая над водой ее боковая стенка была сплошь покрыта людьми и нам со стариком-боцманом, который тоже замешкался в корме, места на ней не было. Волна отрывала руки, корабль продолжал погружаться кормой и кренился на левый борт.

Я крикнул, чтобы люди переходили по поднимавшемуся правому борту (по его внешней части) в нос.

Чтобы сделать это, надо было прыгнуть метров с трех в кипящую воду на спардек. Все только крепче вцепились в рубку, я приказал еще раз. И вот первый, Белов — водолаз с нашего корабля — прыгнул первым. За ним посыпались другие. Секунд за 40 они перешли на задравшийся нос. На рубке осталось нас четверо. Путь на нос для нас был уже закрыт — через весь спардек, перемахивая через оба борта, шли волны.

Мы лежали на верхнем краю рубки, ноги были в воде, брызги заливали лицо. Крен прекратился, но корабль продолжало бить о камни, а нос «водило».

Единственная оставшаяся в живых шлюпка на кораблях в первый раз подошла к нам минут через 30 после аварии. Как она подходила и как снимала людей, ты себе не представишь.

Она сделала три рейса. Я ушел с корабля предпоследним (последний — старлей).

Пробыл в воде 1,5 часа. Это было 16-го января с 19 до 20.30. Сейчас уже 20-е, а у меня нет даже насморка, несмотря на то, что температура воды была + 1,7 гр.

Было ли страшно? Конечно, и очень страшно — в то время, которое пролежал на рубке без всякого занятия, когда лезли в голову всякие дрянные мысли.

Мы пели. В частности пел: «Когда из твоей Гаваны отплыл ты вдаль…», потом курили — у боцмана (он был уже в 6-й раз в такой передряге) в герметическом портсигаре были спички и папиросы. Затянуться пришлось всего два раза — потом размокло.

Первым стал доходить сигнальщик с другого корабля — у него была ранена рука и не было рукавиц. Я отдал ему свои. Его тряс озноб, и головой он бился в леерную стойку — на корабле все быстро прошло.

Между прочим, учти, что в холодной воде всегда теплее, если что-нибудь надето.

О чем думал? О том, что, если выживу, смогу немного уважать себя. Прошло 4 дня, а уже все буднично и незаметно. Сейчас, когда писал, правда, разволновался немного. Интересно, что в таких положениях люди исполняют приказания — как ягнята…

 

Здорово, братишка… Я, кажется, на 1/2 осуществляю свою мечту о том, чтобы обогнуть шарик ниткой своего курса.

В конце этого месяца, если все будет нормально, уйду к Косте Денисову, а может быть, и дальше к югу. Пойду по своим водам, по следам Нордшельда. Все это интересно и почетно, но знал бы ты о том бардаке, несуразице, неподготовленности к тому, что предстоит на кораблях. Я буду капитаном корабля водоизмещенностью 318 тонн, мой корабль самый мощный из отряда однотипных и поэтому, а также потому, что я из аварийно-спасательной службы, — мы названы аварийно-спасательным кораблем, и очень тяжелая ответственность аварийного обеспечения такого большого и трудного похода ляжет на мои хилые плечи. Впереди бесконечно много трудного. Тяжелая ответственность за людей, за миллионные ценности, за свою совесть.

Опыта, конечно, мало. Простая швартовка и то перенапрягает нервы. Трюма полны ценным, разнокалиберным, готовым для рынка грузом, а у матросов далеко не все в порядке с деньгами.

Не хочется думать о сдаче корабля — так это неприятно выглядит.

Из Мурманска я выехал с расчетом вернуться через 3 дня, а вернусь через 1/2 года, если не будет зимовки и крупных аварий и, главное, если отпустят от Кости Денисова назад в Мурманск. Вещи, переписка, записки, секретная документация — все брошено на старом пароходе.

Ладно. Если благополучно вернусь, то вернусь настоящим моряком. Опыт двух больших аварий, на которых я был, должен помочь в будущей работе. И неистребимая способность мечтать — поможет в трудный момент. Плохо то, что мать ждет меня со дня на день домой в отпуск, а это будет еще не скоро.

Не подумай, что теперешнее мое назначение обусловлено какими бы то ни было моими заслугами. Стечение обстоятельств, безвыходное положение командования — вот причина.

Теперь еще очень серьезный момент. После практики, во что бы то ни стало, съезди куда-нибудь отдохнуть и дай отдохнуть от себя народу. Езжай в деревню. Живи обязательно совсем один, мечтай, пиши, отдыхай. Зелень. Осень. Тишина… Вернешься влюбленный в город, в людей, в работу.

Возьми с собой все, что сможешь достать Паустовского. Обворожительный писатель — красивый и сильный. Он научит тому, как смотреть на деревья, реку, на всю нашу русскую землю. Его книги совершенно исключительный стимул для творчества.

Кончаю. Очень много работы по подготовке корабля…

Счастливо… Вика.

СРТ 1953 г.

 

Конечно, Олег, за первый год после военного училища мне пришлось не раз выходить в море на спасение в море тонущих судов, а единожды пришлось участвовать в очень специфической операции спасения загоревшейся и затем затонувшей баржи с боезапасом. Это происходило в лютые морозы в Кольском заливе. Над заливом стоял черный туман, как обычно при низких температурах на севере, на барже в момент, когда начался пожар, вспыхнули пакеты с порохом для орудий крупного калибра крейсеров. Сразу после того, как вспыхнул порох, погибло пять человек солдат, сопровождающих баржу. Первой нашей задачей, как всегда в подобающих случаях, было выловить трупы погибших, пока их не унесет сильным отливным течением в океан. Должен сказать, что это, конечно, очень тяжелая работа и не только физически, потому что водолазы, опускаясь под воду, рискуют, что им будут перерублены воздушные шланги теми льдинами, которые на сильном отливном течении несет от устья реки Кола в море Баренца.

Первый же спуск старшины отделения водолазов оказался трагическим. Дело в том, что водолаз, идя против течения по грунту, очень сильно наклоняется вперед и поэтому не видит того, куда ставит ноги. Мой старшина водолазов увидел впереди плавающего вертикально обожженного взрывом пороха покойника. Он доложил мне по телефону в водолазный пост о том, что видит одного из погибших, я приказал ему обвязать его тросом, чтобы потом мы могли втащить его на борт спасателя. Но произошел случай, который называется «граблей», то есть когда человек наступает на зубья граблей.

Получилось так: старшина водолазов наступил на конец доски, а на другом конце этой доски, касаясь ее ногами, вертикально плавал погибший. Доска сработала, как рычаг, и погибший упал лицом на лицевой иллюминатор водолаза. Учитывая то, что иллюминатор незначительно, но все-таки увеличивает изображение, действуя на манер линзы, и учитывая еще то, что лицо покойного было страшно обезображено горевшим порохом (добавим сюда еще неожиданность всего происходящего), и водолаз не выдержал неожиданного шока, аварийно продулся, мгновенно всплыл. Он находился в таком психическом состоянии, что категорически отказался продолжать погружения. Так же точно его примеру последовали рядовые водолазы. В результате идти в воду пришлось мне, по приказанию командира корабля, который меня терпеть не мог. Нам удалось закрепить и затем поднять три тела погибших, остальных унесло течением. Затем мы приступили к откачке воды из баржи, заделке пробоин пластырями. Все эти работы в условиях очень низких температур, обледеневших пакетов с порохом и снарядов оказались, конечно, трудной задачей.

 

Огромную радость доставили твои последние письма, матерь. Господи, до чего все делается радостнее, когда не болеешь за дом. Плохо, что я не могу тебе до конца верить… Родная моя, маленькая Собакевич, как там у вас? Как тополь, который Олег привез, распустился? Есть ли одуванчики на скате канала?

Когда я вчера был в городе, на танцах в Доме офицеров, то занял 1-е место в литературной викторине и получил приз — книгу Эренбурга…

В завод пришли новые корабли. Теперь здесь рядом Ральф, Птохов и другие ребята — огромная, шумная, довольно дружная банда, которая оккупировала Дом офицеров и распевает легкие песенки под аккомпанемент разбитого рояля в комнате отдыха. Приятно встретить знакомые морды…

04.05.53

 

Здорово, маленькая мать, целую и обнимаю тебя с большущей нежностью и лаской. Не сердись бога ради за неписание. Было мне здесь одно время трудно — много тяжелой работы, плохая дисциплина на корабле — поэтому и не писал, т. к. хныкать не хотелось, а если б стал писать, то захныкался бы непременно.

Отвечаю на основные вопросы:

С женитьбой — не собираюсь пока — если б было на ком, то женился бы обязательно, т. к. это вещь, вне всяких сомнений, должна помочь в жизни и украшать ее. Так что погоди переходить на самоснабжение и уезжать на юг потихоньку. Ладно?

Кстати о юге. Мать, будь серьезной в этом и слушай меня. Съездить тебе этим летом к солнцу совершенно необходимо… Ты должна думать о себе — это главное, что ты можешь сделать для нас…

Подарки получил все. Всему очень рад. Правда, Алпатьевские этюды читал в прошлом месяце — брал в библиотеке…

Пришлось тут 10 суток проболтаться между небом и водой, но выход в море был учебный и зверски скучный.

Ремонт окончится не раньше июня. Мои дела с ним подвигаются — скоро все окончу.

Ребят осталось мало, но появились другие. Шляются ко мне на пароход мыться в бане и трепать языком, чем иногда мешают мне. Чувствую, что много поплавать в эту летнюю навигацию не придется, но бьюсь за это упорно. Самое отвратительное — стоять у пирса и видеть луч грядущей формации на пьяных мордах своих матросов…

Мане очень доволен — люблю за краски, жаль, что иллюстрации не в цвете. В Эрмитаже есть его (или Клода Моне) «Уголок сада» — самая восхитительная вакханалия смиренных меж собой красок.

Золя не люблю, т. к. утомляюсь выискиванием сути из сиропа прочувствованных слов. Понимаешь?..

У нас сопки все еще кое-где залатаны грязными лоскутьями синего, а недели две назад, олицетворяя облетающую черемуху, два часа шел снег…

09.06.53

Дорогая моя мать, слушай, почему я не писал. В конце прошлого месяца я выехал в Беломорск в командировку (сказали, что


Источник: http://www.baltkon.ru/about/works/detail.php?ID=329


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Проект Основы безопасности и жизнедеятельности Открытка с днем ангела юля

Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам Сценарии мероприятий помоги себе сам

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ